Чтение онлайн

А было вот как... Ты не спишь, Герасим?

– Не-к...

– А сталось, говорю, вот как... Пока танки барахтались на этих двух километрах, и вовсе рассвело. И увидели мы, как на дороге что-то сверкнуло и там, где была двести одиннадцатая, подняло облако снега. Когда снег опал, машина оказалась развернутой поперек дороги и никуда не двигалась. Должно, на мощную мину наскочила. Тем же моментом над деревней взнялась малиновая ракета, и по всей полосе деревенской застройки завспыхивали выстрелы, а по снежной целине зачиркали пулеметные и пушечные трассы...

Наш радист Гомельков завертелся на своем сиденье, принялся дергать командира за штанину: дескать, чево зря сидим, давай и мы пальнем, наших поддержим. Но Катков, смердя на весь танк цигаркой, только отпихнул Лехину голову в замусленном шлеме: мол, сиди помалкивай. А и верно: куда палить-то? Ни хрена ведь не понять, где чего... Просто по деревне - для тарараму? Дак снарядов жалко. Их у нас всего-то шесть штучек. Может, еще взаправду понадобятся...

Но в тот раз так и не понадобились снаряды-то... Катков не успел докурить цигарку, как двести первая занялась огнем. Тут же соседская с ней двести тринадцатая черный дым выбросила, и тот пошел виться клубами, забирать в высоту. Крайняя правая "тридцатьчетверка", не помню ее номера, начала было сдавать назад, но сама же задом нагребла чуть ли не с овин снега, загородила себе отступление. Давай делать боковые развороты, туда-сюда вертеться, дурья башка. Тут левым бортом и словила боковое попадание. Должно, по самым бакам. Потому как разом полыхнуло, аж снег багрово окрасился... Ну а десантники... А что десантники? Тех как воробьев ветром - ни одного при танках не осталось. А куда девались - леший их знает! Небось по сугробам залегли. В таких-то снегах разве их увидишь?..

Сдернув кепарики, пригнувшись и вобрав головенки в кузнечиковые плечики, будто в деревенском кинозале, где уже начался показ картины, неслышно пробрались к дверям Герасимовой каморы и присели на пол у притолок те самые пацанята - Колюнок с Олежкой... Они уже знали по опыту, что ежли Петрован возвращался из района с бубликами через плечо, то непременно начинал вспоминать про свою жизнь. А нынче еще и медаль получил, должно быть вовсе занятно. А то, что к началу они припозднились маленько, так это все тетка Евдокия не пускала, жадина. Растопырилась на крыльце: нет и нет! Дескать, Герасим хворый, неча докучать. Но вот уговорили, уканючили пустила, но чтоб ни-ни...

– А-а! Братики-кондратики пожаловали!
– обернулся Петрован.
– Давние мои слухачи! И уже в цыпках! Аккурат приспел час про главную мою баталию поведать. Ну, слушайте, мои хорошие, слушайте. Вот вам сушки для веселья. Сидите да погрызывайте... Ну, стало быть, через пару дней наконец-то поладили мы со своим мотором, поставили его на место. Я даванул стартер мотор рявкнул, будто оголодал, хватанул с полутыка! Заглушил, а потом снова даванул, а он - опять враз искру хапнул. А в нем - более шестисот коней! Ого-го! Зверюка какая! Для интересу пнул лбом матерую елку, та брык вверх кореньями! Сосна пополам изломилась бы, а елка завсегда с корнем выворачивается, будто на тебя медведь, задравши лапы, восстал. Правда, не всякую ель опрокинуть можно, но по мотору чую, что наш-то всякую завалит! С тяжелого бомбардировщика взят, с тэ бэ первого. Вон какой нахрапистый!

Вот тебе политрук Кукареко - мрачный, глядит под ноги, на серые катанки. Должно, переживал после той неудачной атаки. Дак и запереживаешь: на тот день никакого батальона уже не было. В наличии одна наша машина осталась. Только-только на собственный ход встала. Да еще "десятка" в кустах пряталась, ждала: с подбитой снимут ленивец, а на нее поставят... Остальные еще "живые" борты числились в отставших. Но машины сгорели - ладно: не зная ничего, с ходу на рожон сунулись. Главное - ребята не вернулись. Из четырех экипажей, которые тогда на Кудельщину пошли, а это, считай, шестнадцать человек, без десантников, уцелели только трое. Остальные все истекли кровью в железных коробах, заживо погорели. Их еще и не хоронили, так в горелых танках и остались. Как их оттуда возьмешь? Немец пристрелялся, пикнуть не дает. Теперь уж заберут, когда отобьют Кудельщину.

Кукареко оглядел поваленную елку да как заорет, как заматерится:

"А ну, прекратить мне эти штучки - елки на передовой валять!"

"Да мы мотор после ремонта малость попробовали..." - объяснился я как механик, ответственный за ходовые механизмы.

"Вот я т-те попробую, мать-перемать! В штрафную захотел? С банями катавасию устроили, дак мало им, они еще и у немца под носом дерева давай валять!"

"Да мы всево-то одну елку..."

"А немцу и одной елки достаточно. Он на нас во все бинокли глядит. Вот возьмет, понимаешь, и накидает "бураков"..."

Бураками у нас метательные мины назывались: хвост у них на обрубленную ботву похож: вылитый бурак!

А политрук все пинал елку валенком:

"Понимать же надо: шарахнет квадратно по тому месту, где ваша елка, падамши, снег взбучила, да и угодит по танку. Вот пока я тут с вами канителюсь, он небось уже наводит свои минометы. А мина опаснее снаряда, она, подлая, сверху падает. Может аккурат в моторную часть угодить, в самое уязвимое место. А нам ваш танк целым и невредимым позарез нужен: завтра сызнова пойдем на Кудельщину..."

Лешка Гомельков возьми и хихикни: дескать, один, что ли? Кукареко этак строго посмотрел на Леху, должно, ему не понравилась эта Лехина подковырка, и сам спросил Гомелькова:

"Что значит - один? Тут что, сплошные дураки командуют? За такие слова, понимаешь... Танковый экипаж один, это верно, но с вами пойдет десантный батальон лыжников, артналет сделаем, "катюша" подыграет... А еще двое аэросаней с крупнокалиберными пулеметами. Так что давайте, и чтоб к завтрашнему утру машина была как часы. И чтоб Кудельщину взять без разговоров!"

А Леха ему:

"Дак у нас шесть штук снарядов только..."

"У двести десятой возьмете. Она все равно без ленивца никуда не пойдет.
– И позвал командира танка: - Катков! К шестнадцати ноль-ноль в штаб группы на уточнение операции".

В прихожей раздались женские голоса - шумливо, звончато, перескакивая один через другой, как на базаре. Это пришла Петрованова Нюша и сразу, с порога вступила с хозяйкой в словесный коловорот, из коего можно было различить разве что отдельные слова и понятия:

– Вот околотень! Ну бродень!

– Да тута, тута...

– Двое ден, как дома нету.

– Ну, будя тебе... Не под забором ляжит.

– Ищо чево - "под забором"...

– Ой, гляжу, на тебе кохта новая? Гдесь таку отхватила?

– Кой новая! Понюхай, нахталином разит.

– А как седни куплена!

– На какие шиши? Пенсию третий месяц не кажут.

– Да ты проходь в горницу-то, проходь, не разбувайся, в мае грязи не бывает.

– Да я на секунд один, своим глазом глянуть, живой ли?

– Живой, живой!

– А твой как? Не легшает?

– Ой, девка, уже и не ходит, видать, к тому все идет. Но седни - тьфутьфу!
– вродя ничего, тамотка балакают. День Победы справляют.

– Ну, я своему насправляю - мимо дома пробегать!

– А чево это у тебя под кохтою-то?

– Да тут... Вот ждала, думала, придет, а он, вишь, по гостям...

Нюша, сопровождаемая Евдохой, заглянув в камору, продолжила начатое еще в прихожей:

– Ага-а! Вот ты где, голубок! На чужих хлебах устроился! А я, дура, в окна выглядаю: идет - не идет? Вот уж солнце к земи пошло, а ево все нету и нету. Думаю, электричка запаздывает... А он туточки... Медалью похваляется...