Чтение онлайн

Из большевистской доктрины следовало, что общественный договор не нужен, если партия сама воплощает волю народа и является государством. Мысль о том, что партия должна или может заключить договор с самой собой, была противоречием в терминах.

Адольф Гитлер был приведен к присяге в качестве канцлера Веймарской республики незадолго до полудня 30 января 1933 года. Перед вступлением в должность нацистский лидер дал согласие на союз с консервативной партией, в результате которого последняя получила бы большинство мест в кабинете министров нового правительства. Хотя их коалиция не получила бы большинства в рейхстаге, до нее уже были правительства меньшинства и кабинеты министров. Да и канцлерство, на которое претендовал Гитлер, не было самым влиятельным по Веймарской конституции: этот пост занимал фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, который в предыдущем году уверенно победил Гитлера на президентских выборах. Фельдмаршал, по сути, сохранял за собой право в любой момент отправить в отставку канцлера и его новое правительство. Во всех отношениях ритуал, связанный с присягой Гитлера, соответствовал формальностям Веймарской конституции, как они выполнялись предыдущими канцлерами при вступлении в должность. С этой точки зрения событие, приведшее Гитлера и нацистскую партию к власти, выглядело не более чем очередным раундом парламентской игры. Однако вечером того же дня десятки тысяч штурмовиков, бойцов СС (Schutzstaffel, гитлеровская преторианская гвардия) и других членов правых военизированных организаций прошли торжественным маршем по улицам Берлина. Салютуя новому канцлеру, они, несомненно, восприняли его приход к власти как новую основу немецкого государства.

Гитлер и нацистская партия пришли к власти в соответствии с правилами и процедурами, установленными Веймарской конституцией. Эти правила и процедуры изначально создавались в расчете на то, что со временем немецкий народ начнет наделять парламентскую демократию легитимностью, которая заставит уважать правила политической игры важнее, чем личность и политика тех, кто побеждает и проигрывает на выборах. И хотя в последнее время правила игры иногда нарушались, в обществе сохранялся широкий консенсус относительно того, какие действия могут преступать установленные конституцией рамки. В то время, когда Гитлер стал канцлером, многие воспринимали нацистскую партию как легитимного игрока в политической игре.

Тем не менее, к 1933 году большинство делегатов, избранных в рейхстаг, в том числе и от нацистской партии, практически не уважали парламентскую демократию, созданную Веймарской конституцией. Эти делегаты играли в политическую игру, чтобы заменить ее чем-то другим, хотя и не были согласны с тем, что это может быть за что-то другое. С этой точки зрения Гитлер и нацистская партия пришли к власти, подчиняясь правилам политической игры, которую они полностью намеревались разрушить. И здесь они были не одиноки.

Таким образом, основание Третьего рейха сопровождалось парадоксом. С одной стороны, Гитлер и нацистская партия стремились придать своему приходу к власти легитимность, подчиняясь правилам политической игры, к которой они относились с явным и безоговорочным презрением. С другой стороны, придя к власти, они практически сразу же разрушили эту политическую игру, заменив ее принципиально иной системой управления. Почему они придерживались правил политической игры, которую презирали, если подчинение этим правилам означало, что они никогда не смогут прийти к власти? Из этого вопроса естественно вытекает второй: почему, достигнув власти в соответствии с правилами этой политической игры, они ее разрушили? Если эти правила принесли им власть, то почему бы им не продолжать заниматься политикой в рамках этой политической игры? Ответы на эти вопросы кроются в том, как они и немецкое общество представляли себе волю народа.

В период между созданием Веймарской конституции и приходом к власти Гитлера в немецком обществе существовало как минимум четыре различных, конкурирующих между собой концепции воли народа. Одна из них, ленинская концепция диктатуры пролетариата, уже знакома читателю как движущая сила той революции, которая стала русской. Воплощенная в немецкой коммунистической партии, эта конструкция представляла народную волю как нечто, что в полной мере проявит себя только после того, как надвигающаяся пролетарская революция приведет партию к власти. До тех пор компартия Германии, как и нацисты, играла в парламентскую демократию, но, в отличие от нацистов, их участие в ней не было продиктовано верой в то, что эта игра принесет им власть; они считали, что участие в ней — лучший способ распространить свои доктринальные обязательства в массах и одновременно саботировать парламентскую демократию изнутри.

Совершенно иная концепция народной воли формировала убеждения и практику тех, кто был приверженцем парламентской демократии, как в абстрактной теории, так и в том виде, в котором она была воплощена в Веймарской конституции. Несмотря на то, что по сути своей они придерживались самых разных взглядов, начиная от политической верности католической церкви и заканчивая стремлением к якобы марксистской социал-демократии, они составляли основу большинства веймарских правительств вплоть до того, как Гитлер стал канцлером. Для них народная воля вырабатывалась и проявлялась в демократических выборах и свободных парламентских дебатах.

Другая концепция народной воли была свойственна остаткам старого режима, жаждавшим восстановления германской монархии и, что более практично и реалистично, авторитарного государства, опирающегося на престиж и дисциплину национальной армии. В соответствии с этой концепцией народная воля трактовалась как предпочтение интересов и потребностей немецкой нации, признаваемых земельной аристократией, высшими военными чинами и теми, кто контролировал крупнейшие предприятия промышленной экономики. По их мнению, парламентская демократия в лучшем случае искажала волеизъявление народа в бесконечных и бессмысленных политических дебатах. В худшем случае предвыборная борьба между основными партиями разделяла народ на мелкие интересы и дробила нацию на враждующие группировки. Хотя они обвиняли демократию в этих последствиях, их решение (авторитарное правление элиты страны) предполагало, что массы никогда не должны активно участвовать в политике, независимо от формы политической системы. В их концепции народная воля проявлялась как имманентное стремление к социальному порядку, национальному единству и выдающейся роли немецкой нации в мире. Немецкий народ желал этого, хотя и не мог достичь этого по собственной воле. С одной стороны, демократия и демократические практики не были необходимы для выявления содержания народной воли, поскольку оно и так было известно. С другой стороны, народная воля была и замутнена, и расстроена мелкими дрязгами, присущими парламентской демократии.

Четвертая и окончательная концепция народной воли была заложена в идеологии и практике нацистской партии. Как и те, кто предлагал создать авторитарное государство с преобладанием элиты, нацисты считали, что парламентская демократия раздробляет нацию и тем самым не позволяет немецкому народу в полной мере реализовать свое врожденное расовое и культурное превосходство. Но нацисты развивали эту логику дальше, утверждая, что реализация этого превосходства на национальной и мировой арене является законной исторической судьбой немецкой расы, народа и нации. Придя к власти, нацистская партия предложила переделать немецкое государство таким образом, чтобы сила немецкого народа могла материализовать эту судьбу. В этом отношении нацистская идеология была схожа с традиционной немецкой консервативной мыслью. Однако, в отличие от авторитарной элиты, организация нацистской партии сама по себе была лишь проводником истинного воплощения народной воли — вождя. Вождь в своей личности и в своем сознании одновременно воплощал народную волю (в том смысле, что он был материальным олицетворением немецкого народа и, следовательно, мог волить только то, что он волил) и вел за собой народ (в том смысле, что он правильно определял и затем осуществлял те меры, которые могли бы реализовать историческую судьбу немецкой расы, народа и нации, то есть фактически говорил народу, что он волит).

Как теоретический прием, понятие «вождь» снимало или устраняло ряд противоречий, которые в противном случае возникли бы в нацистской партии. Прежде всего, это противоречие между абсолютным, личным господством Гитлера в партийной организации и претензиями партии на роль народного движения. Нацистская партия преподносила популярность Гитлера как неопровержимое доказательство того, что он, как Вождь, лично воплощает волю немецкого народа. Таким образом, нацистская партия, являясь продолжением личности вождя, становилась лишь средством реализации этой воли. С этой точки зрения полное господство Гитлера над партийной организацией совершенствовало ее как средство реализации народной воли. Таким образом, популярность Гитлера эмпирически продемонстрировала, что нацистская партия является средством реализации народной воли, и в то же время сделала личный контроль Гитлера над партийной организацией не только обоснованным, но и логически необходимым.

Формальное закрепление харизматической привлекательности Гитлера в качестве одного из центральных столпов партийной идеологии предполагало также подчинение различных интересов и слоев немецкой нации воле вождя (а значит, и народа). Иногда нацистская партия предлагала политические платформы, содержащие положения, которые апеллировали только к конкретным, узко очерченным интересам. Однако если бы партия в своей предвыборной кампании опиралась только на такие планы, нацисты оказались бы не лучше любой из основных демократических партий. Понятие «вождь» примиряло практику демократической политики (например, апелляции нацистской партии к узким интересам электората) с конечной целью партии — отменой демократии как необходимого шага в реализации исторической судьбы немецкого народа. В теории «вождь» якобы допускал апелляции в узкие интересы в качестве иллюстрации того, как каждый элемент немецкой нации будет процветать, когда партия придет к власти. Но акцент делался не на том, как будут процветать интересы, а на том, как они будут переосмыслены, когда немецкий народ объединится под властью Вождя.

Как и сторонники парламентской демократии, нацистская партия рассматривала выборы как проявление воли народа. В этом смысле результаты выборов свидетельствовали о том, насколько успешно нацисты работали, пытаясь убедить избирателей в праве своей партии на власть. Партия также предполагала, что победа на этих выборах — это путь к власти. Но избирательные кампании были также, а иногда и в первую очередь, возможностью для масс выразить свое растущее восхищение вождем; это восхищение, должным образом подтвержденное все большим количеством голосов за партию, было свидетельством того, что народ приходит к пониманию того, что он и вождь — одно целое. Нацистские кампании стали грандиозными зрелищами, в которых вождь руководил экстатическими демонстрациями преданности, подчинения и массового отказа от личной идентичности. Хотя нацистская партия по-прежнему должна была побеждать на выборах, сами выборы служили сценой, на которой вождь выполнял роль, абсолютно враждебную индивидуализму, характерному для традиционных представлений о демократическом волеизъявлении.