IСена спасала многих от смерти бесчестия,Сена…Сена принадлежит тем,по ком никто не заплачет.Кто сам изменял и боялся чужой измены,у кого счета не оплачены,кто не дождался сдачи.Сена — живая-заплатана черном сукне города.У многих, стоящих со мной на мосту,простужено горло.Кашляют.У изголовья спящей историистоят в карауле почетномскорбные кредиторы.IIВ моем блокноте четыре последних доллара.Последняя ночь в Париже.Надо потратить с толком.Девушки, как ягнята, смеются в долг.Бормочут мужчины ласковые,как волки.Есть в каждом городе главная улица —Мейн-стрит,где ходят быкиили черными колоколами плывут «кадиллаки».Мальчишки ругаются на сорока языках,арык,И на черном небе ширится полынья.След позабытых кочевий — четкая тень,улица, как гекзаметр долгий,без точки.Черное — для кого-то ночь,для азиата — прохладный день.Этот гекзаметр стоитломаной строчки.В каждом городе — площадь цветовДа земля опыленная.Розы белые, черные, синие там растут,розы красные, и багровые, и зеленые,только розовых неттут.Ночь мне явится розовой,ночь — мое плотское пламя,мой эгоизм.Ночью прохладно,ночью я восхожу на вершинусобственной тени.Ночь моя — родина подлостии героизма,ночь — чернозем,на котором восходят гены.В самом богатоми ярком городе-взрывеесть переулки, где прячется тень,самый веселый и башенный город Рионе обнажен до конца.В его переулках — окаменелый стыд,тенью он притаился в подъездах,в складках лицанеподвижно стынет.Можно построить скайтскребывыше, чем память!Выстрелы, топот, смятение.Пробежали.На тротуаре тени всплеснулисьдико.И снова тихо.Рядом стреляют, бегают, режутсяпарижане!..Ночью на площадях дико!Вот площадь Согласия!Улица Жертв и Поэтов улица,но главную улицу — Мейн-стритя назвал бы улицей Неизвестных.Много прошло неузнанных,стали в теньи сутулятся.Ждут предрассветной немочи.Выскочат —бесами.Ближе черта равновесия —улица Неизвестных.«Париж — это город музыки,воинов и любимых!»Ночью бунтуетмир крови,требует перевеса.Утром Париж подсчитаетпоэмы,жени убитых.Сена несет острые глыбы фосфоравверх по течению.
ЛУВР
Я люблю тебя, Франция.Твоим именем звали всех интервентов —фрэнгами,Твоих рыцарей прадед арканомИз седел таскал,И над грудой изящных железЗамирал с инструментами,И такая в глазахУдивительная тоска.Я по залам брожу бесцельно,На алмазы гляжу бесценные.Удивляюсь:«Ну где же ты, Азия?Может быть, в этих чистыхалмазах?В этих узких мечах двуручных,Что ковались тебе навстречу?Ты когда-то дошла до ДвуречьяИ замолкла.А кто нарушитТвое медленное молчание?Кто, великий, дойдет до Запада,Завоюет,Но не мечами.Эти залы,Пустые залы?..»
ЖЕНЩИНА
Когда впервые пройдешь по Бродвею, на тебя смотрит все. Толпа, дома, желтые такси, магазины, распахнутые рты баров и женщины.
Бродвей — залитая огнями сцена,здесь каждый ждет признания и славы,здесь нет ни деда, ни отца, ни сына,все равные —и сильные и слабые —в трагедии. А действие идет.Всем хочется на сцену.И скорее,чтоб видели, какой ты идиотили великий,— только бы смотрели.У каждого высокая душа,любой из нас актер,когда — на сцене.Не надо нам, беднягам, ни гроша,мы — гении,когданасценят.Когда последняя надежда — мы,когда нас молятяростью оваций,мы откровеньем ослепим умы!Взгляните на меня,когда мне —двадцать.Ага, попалась,вот и посмотрела,голубоглазая или голубовласая.На белой коже тонкой акварельюнаписаны глаза,а брови — маслом.Глядит!Гляди,я выпрямляю плечи,отчаянно выпячиваю челюсть.В толпе толкают,я шепчу: «Полегче».К лицу, краснея, приливаетЧесть.Вы видите,я выпрыгнул на сцену,во мне играет боевая краска,глядят голубоглазые, косые,пожалуйста,теперь глядите —здрасте!Замеченный обязан бытьогромным,я прохожу, уверенно кивая.Ты сделала меня таким нескромными улыбаешься, не понимаяНи-че-го!
ЛИВЕНЬ В НЬЮ-ЙОРКЕ
Душно. Люди. Июль.Дождь вцепился в бетон;Припаял свои желтые струи к стеклу.Город молча бредет.По колена — Гудзон,Город рот утирает,Прислонившись к углу.Я смотрю ему в зубы,Как смотрят коню.Это желтые струи грызут мои окна.Поброжу. Выхожу.Дождь на парк-авеню.Я твой гость.Ты намок.И я тоже намокну.Душно. Дождь.Я бреду по колена,Мне на руки просится мутный ручей.Ему так одиноко, степному,Средь каменных зданий.Америка!Это ты затерялась крохотным пламенемПод ногами теней!— Ты чей?Я молчу, пробираясьМежду задами автомобильных трупов.Желтый день. Ливень. Сель.Я стою наконец под навесомУ входа в отель.С визгом женским машины,Машины взлетают из желтой гущи,Вылетают на сушь.И отряхиваются, как гуси.Расселина между домамиВетрами полна.Вихри воды по лицуСапогами колотят.Голубая машинаБарахтается, как волна.Голубая волна океана.В желтом болоте.
НОЧЬ НА НИАГАРЕ
Такая целомудренная ночь!Она испуганно глядит из теней сосен.О лунный луч,Словно отцовский нож,Дорога белая, как тень Иисуса.…Дрожит, локтями упираясь в мох.А тишина такая грозовая!Рванулась из объятий,Только — ох!Бежит,В просветах телом розовея!Скользит на мокрых черных валунах.Вскочил. Кричу.И сам себя не слышу.Как мачеха над ней летит луна,Свирепая, сиятельная, рыжая.Девчонка-ночь!Постой! Бегу. Постой!Она глазами черными взглянула,Она власами черными взмахнула.Ладонями дрожащими укрыласьИ стала, улыбнувшись, под луной.Надменная от белого стыда.Стоит нагая на краю обрыве.Я подошел.Вода проносится, белея черной гривой.Мешая годы, сны, меридианы.Я молодой.Но рядом с нею старый.Я ночь целую.Словно индианку,С гортанным именем —О Ниагара!..
ЧИКАГО. В МУЗЕЕ ЕСТЕСТВОЗНАНИЯ
Трубка из яшмы украшена перьямигорных совят.Трубка Мира похожа на черныйчубук чукчи,чучела даковкурят и держат Верховный совет,широкоскулые, узкоглазые, как Джучи.На здоровенных кедровых стапеляхпирога-каик,воины в скальпах,толстые копья, в коже — ножи,впередсмотрящий —желтый худой старикнапоминает гадальщика из Кульджи.Отодвигая левой рукою степь,чуть наклонившись, туго пружиня в ногах,вождь засмотрелся в глаза неоновых стен,что-то язычнику чудитсяв странных ночах.Бродишь по залам, рядом бредет тишина,локтем коснешься случайно —голову кружит.Желтые экспонаты.Декоративная тишина.Кажется, люди только и знали,что делать оружие.Стройные лукии наконечники из халцедона,а томагавки какие —с серебряной чернью!Алмазы, рубины,дубины по мегатонне!Не все ли равно, чем ударитьпо хрупкому черепу!..Ведь все уравнялось,мертвым уже не помочь советами,жаль, что одноникогдане увидят они:трубки Мира, украшенные совятами,робко прижилисьв яркой витрине Войны…
«Вожди индейцев пришли на обед…»
Вожди индейцев пришли на обедк французскому губернатору,их мало осталось после победфранцузского губернатора.Мундиры сияют. Хозяин учтив.Курчавятся белые скальпы,шутник-адъютант, длинноногийштатив,сверкает, заботится, скалится.Мажет горчицей хрустящий хлебец,вождю подает с улыбкой,он знает, лощеный парижскийподлец,как верят индейцы улыбкам.Индейцы раскрашены под образа.Чинно, как на дуэли,ели индейцы, закрыв глаза,и мужественно доели.Никто не смеялся.Никто не хрипел.Молчал губернатор,а Тана,жена губернатора,мажет хлебецмедленно-медленно,для адъютанта…
ИНДЕЯ
Я видал над Ниагарским водопадом радугу; и в солнечный день и ночью в цветных прожекторах — алая радуга.
I«Где в ночах шелеститголубая трава Аяганга,одуванчик Бакбаки по озеру — лилия Лала,где черные камни,оторванные от гор,зовутся негромким, гордым именем — Скалы.Совята мои улетают в густую траву Аягангу.Тоскуют по лунам багровым бесплодные жены.А там, далеко-далеко-далеко за Хинганомодинокий плачет верблюжонок…»IIБудь я вождеми Хранителем Воинской клятвы,над Ниагарой сказал бы вам, старикам:«Дети мои, крепкореберные совята!Вспомним траву Аягангу на берегах!Вспомним костры и песни, которые пелись.Мы грызли кость, не поднимая глаз,Ы-х!Рубили!Мы в пыли хрипели,жеребцы обнюхивали нас.Снятся нам — трава и кобылицы,губы их железом отдают.Нюхая изрубленные лица,кони от волнения поют.Хилые стояли у костра,отвечая беспощадным воем.В душу заползал хороший страх,и потел, и озирался воин.Трусы, цепенея, повставали:— Дай коней, отвага!— О атака!..Женщины в молчаньи танцевали,грубыми качая животами.Вой все поднимался, поднимался,воин убивал и убивал.Женщины совсем не понималито, что воин недопонимал!IIIМы от берега тихо отходим,нас кидает опять на скалы,нам сыны оправданья находят,чтоб самим не раскаяться.Что же! Пусть наводнение. Не беда.Пусть наливаются илом и рыбами города,это — счастье пустынника желтого!Это — вода!Пусть нас мутит похмелье,мы, как отцы, кутили,красную теплую влагумы, как умели, пили.Пусть на траве черствеютмощные их тела,пусть молодые пчелыпьют пьянящий нектар.Пусто в холодных залах,ох и дела,утром опять вороны протяжно орали —«кар!»Жизнь, ты беспечна, как Ниагара,ты пробиваешь в граните русло,чтобы свалиться с криком на камни.Хочешь в истоки вернуться,грустная!О Ниагара!У, Ниагара!А-а-а!И падение после удара.Падаешь?Пыль водяная и грохот,если упасть с высоты, тос огромной!А над адом горит, не сгорая,алая радуга, о Ниагара!Разве не счастье — так умирая,в чьем-то сердце оставитьрадость?..
«Я таю над ночными городами…»
Я таю над ночными городами,Их много, молчаливых, под крылом,Огни земные, как снежинки, тают,Годами оседая над огнем.Я пролетаю над ночным Парижем,Огни, все те же рыжие огни!..Упав лицом в иллюминатор, вижу,Что мне знакомы издавна они.Кизячными кострами полыхаютПриморские чужие города,Над миром ночь как будто неплохая,Огни мелькают,Мечется радар,Напоминая нам,Что все спокойно.Глаза ночей, подкрашенные хной.Внизу трава полита темнотой.Костры. Луна. И ожидают кониПронзительного выкрика: «Атой!»Я пролетаю,Словно в планетарии,Огни мерцают, тайны отдают.Укутав ноги, женщины читают.При свете ламп историю мою.Не все бывает в нашей жизни важно.Огни. На всем пути молчат огни.Иллюминатор от тумана влажен,Растут, сливаясь.Частые огни.
АФРИКАНСКИЕ РИТМЫ
А. Алимжанову
Два часа в негритянском театре на Бродвее.Темная мягкая сцена,поблескивающаяагатовая женщина уселась,обняв колени,на берегу вставшего стеной океана.Молодые негры в залевыплевывают жвачку и плачут,топая ногами:I— Позор! Я лицо потерял. Оно черное.Кафр. Неверный.Мою Африку; милую Африкурожденные мною веры назвали—Адом.Африкой мы угрожалабледным адамам, бедным муслимам,птицам, гадам.Кипели в пенной смоле грешника-солнцачерные черти.Века позора ползут по пятам. Кафр.— Ты хороша ночами; необычная,тело твое лоснится.Чуть шевелит плечами,ветви впечатаны четков небо густое, чайное…Тайны нечаянно к горлустаями подступают,тихо луна тает,тени плотны до глянца,сонно бормочут в клювы забавные попугаи,трескаются в ущельяхостывшие сланцы.Устья рек, лохматые,теплые, словно лоно,мутно открыты напоры ночных океанов,в чаше берберского небаворочаются биллионы,снова кричат океаныза занавеской лиан.Мы — пастухи своих дней —кочуем,качаемся в седлах,падаем раньше стад.Мы отдадим своим днямзолото, тело, стыд.Пьем из ручьев холодных,размягшее мясо стынет,стадо уходит, блея.Падаем раньше стада.IIБелая женщина, как негритянка, незаметнав нью-йоркской ночи. Она сливается цветоммолчанияс тоской уставшего города.Сидит, обхватив колени, на берегу океана.Я оглядываю притихший зал. Негры подавленносмотрят на черную яркую сцену.Месть режет белых в Нью-Йорке, насилуетженщин, как в джунглях Центрального парка земли.Воздух Америки — сладкий дымок гашиша.На электрическом стуле и в гибкой веревке линчавы скорбны, как в этом зале. Вы смотрите на искусство —на доброго палача.Удары тока. Рывок петли. И — бескожие души вашибанановой коркой стучат о рифы дальнего берега.Родина ваша — Америка. Вы защититеее, как всегда защищали.В братских могилах, на смешанных кладбищахсамоубийц,вы — хозяева. Удары тока. Рывок петли.И грешные птицы, дав круг над любимойАмерикой, улетаютс радостным кликом на остров счастливого ада.IIIРодина! О Негрия моя!Громадных манго легкие кроны,алых акаций знойные тени,тунцы,ананасы,бананы,базары,женщины,стройные,как растения!Мчатся автобусы мимо саванны,барабаны стучат,баобабы торчат,чистые зубы на черном лице:«Мой негритенок вылез из ванны,съел банан и помчал в лицей!»В этой деревне конусом хижины,туго на бедрах солнце расстелено,вон крокодилы смотрят обиженно.Слушай — поэты хохочут растерянно.IV…Ритмы гремят —это на яркой сцена,голая, черная,плавно ведет животом.Страстные шутки зала,сало рецензий,бубны и саксофоны.Ну!А — потом!Черный и тонкий,звонкий Джин Круппе,пальцы нервные,ноздри крупные,как пулеметы, трясутся палочки,хриплые кличи пляшущих парочек!..Вышел из зала;небо как негр,звезды как пот на щеках барабанщика,градусов семьдесят по Фаренгейту,парни, похожие на карманщиков,пьяные,с тусклыми лицами гениев,в бары заносят плотные тени.Бары в подвалах, как бомбоубежище.В Америке —бешеное веселье…
1962-1963
РИШАД, СЫН СТЕПНЯКА
Я дарю тебе тюбетейку,Перевитую нитью золота,Твой отец отвернулся молча,Так, наверное, помнят молодость.Мать красивая машет пальцами,И лепечет,И восторгается.Ришад очень похож на испанца,Сын француженкиИ адаевца [4] .«Вы поедете в штат Небраска?!Там такие прекрасные прерии,Там колючки, жара и кочки,Пыль и кони такие! Прелесть!Вы поедете?»Жадно смотритИ руками картину лепит.Люди летом уходят к морю.Его тянет в сухие степи.В стремя — хоп!Отшвырнуть сомбреро!Ветер черные волосы — в клочья!Тюбетейку — на лоб,Карьером,Перепадом по тропам волчьим.Задыхайся, кричи, мой мальчик,Страсть поэта — и плач и хохот.Твой отец наконец-то плачет.В моих жилах грохочет холод.Я поехал бы в штат Небраска,Но мне надо спешить на родину.Там такой же пейзаж неброский,Я поеду к себе на родину.Я поеду в адайские прерии,Там колючки, жара, морозы,Пыль и кони такие! Прелесть!Я поеду к себе на родину…