Она будет счастлива
Шрифт:
Въ горячихъ и тсныхъ объятіяхъ материнской любви лежала почти бездыханная Зинаида. Это было ровно черезъ полтора мсяца посл страшной для нея ночи. Старушка хотла одушевить ее своими поцлуями и вызвать румянецъ жизни на ея мертвыя, блдныя щеки, тотъ румянецъ беззаботности и счастія, который нкогда украшалъ ея двственность. Она съ ужасомъ смотрла на лицо дочери, которое такъ измнилось отъ горя, и жгучія слезы старушки одаа за другой падали на это лицо. Она читала на немъ всю исторію жизни несчастной, съ перваго дня разлуки съ нею, и ничто не ускользало отъ проницательнаго взора матери!
Когда Зинаида открыла глаза, когда чувства постепенно стали возвращаться къ ней, она еще крпче прижимала къ своей груди старушку.
— Это вы, матушка! вы! О, вдь это не сонъ? Не правда ли? Пощупайте, какъ бьется мое сердце… Это вы, вы! опять со мною! Вы ужъ боле не оставите меня, не правда ли?
И она несвязно лепетала ей эти перерывистыя слова, которыя невозможно передать, эти слова, вырывающіяся изъ души и ложащіяся прямо на душу, эти отрывки раздраженныхъ чувствъ, эти звуки, проникающіе весь составъ вашъ, которые нельзя опредлить и которыхъ невозможно не почувствовать, на которые нтъ отвта, но есть поцлуи.
И старушка цловала ее и, разглаживая ея шелковые волосы, смотрла ей прямо въ глаза.
— Мы такъ давно не видались съ тобой, такъ давно! дай мн насмотрться на тебя. Безъ тебя мн было очень грустно.
— И мн также очень грустно, матушка!
Когда эти первыя минуты душевныхъ изліяній прошли, старушка посмотрла кругомъ себя. То былъ будуаръ Зинаиды; только ужъ не въ такомъ вид, какъ прежде. Все измнилось! Комната сохранила только свое названіе, но въ ней не было ни ковра, ни бронзы, ни картинъ, ни мрамора, ни этихъ дорогихъ и прекрасныхъ бездлокъ, которыя обыкновенно разбрасываются съ такою умышленной и привлекательной небрежностью. Лишь остатки дорогой мебели, не гармонировавшіе съ голыми стнами и вообще съ какою-то непріятною пустотою, были тяжелыми свидтелями прежняго великолпія.
Сердце бдной матери при этомъ вид сжалось невыразимою тоскою…
Время шло, и слишкомъ быстро, для обихъ: дочь отдыхала на груди матери, у нея теперь было родное сердце, отвчавшее на біеніе ея сердца, душа, сочувствовавшая ея душ. Мать съ мучительнымъ чувствомъ видла, какъ тайная болзнь, или тайное горе, съ разрушительною постепенностью дйствовали на Зинаиду, какъ потухалъ лучъ за лучомъ ея свтлыхъ очей, какъ исчезала свжесть съ лица ея. Об он дорожили каждой минутой и боялись разставаться другъ съ другомъ, будто имъ дано было свидться на краткій срокъ. Об он были грустны, и одна отъ другой скрывали грусть.
— Ты нездорова, другъ мой? — говорила ей однажды старушка — не послать ли за докторомъ? Сегодня ты что-то блдне обыкновеннаго, твои глаза какъ-то мутны. Какъ ты себя чувствуешь?
— Ничего, матушка, я здорова. Вамъ это такъ кажется. Ради Бога, успокойтесь… Ничего…
Она скрывала болзнь, которая уже давно таилась въ ней и начинала быстро развиваться.
Посл минуты молчанія она сла на диванъ возл старушки и, придерживая одною рукой свою отяжелвшую голову, пристально посмотрла на нее. Лицо Зинаиды пылало румянцемъ. Она сжала руку матери въ своей рук…
— Матушка! — произнесла она робкимъ, боязливымъ голосомъ. — Матушка! У меня давно лежитъ на душ такая-то тягость. Я до сихъ поръ не открыла вамъ… Выслушайте меня, но безъ гнва, ради Бога, безъ гнва, потому что я не буду въ силахъ перенести его…. О, я чувствую мое преступленіе, но что же мн длать?
И она закрыла руками лицо свое, чтобы удержать потоки слезъ.
— Что съ тобою, дитя мое, другъ мой? Зачмъ ты клеплешь на себя? Ты не можешь быть преступница! Нтъ! посмотри, глаза твои сохранили то же простодушіе, какое они выражали въ твоемъ дтств. Я гляжу на тебя, какъ бывало, когда ты сидла на рукахъ моихъ, я держала твою головку, всю въ кудряхъ; волосы твои тогда были свтле, я любовалась тобой и цловала тебя, и говорила: "О, Господь долженъ услышать молитву мою: она будетъ счастлива!"
Послднія слова старушка произнесла едва слышно, потому что горесть задушала ее.
Зинаида положила свою голову на плечо къ ней и цловала ея руки.
— Матушка! — говорила она прерывающимся голосомъ — я всегда свято сохраняла мою обязанность… Богъ видитъ, я всегда свято сохраняю ее! Но я никогда не могла любить… моего мужа… Матушка! я люблю другого.
Она бросилась къ ногамъ матери, и голова страдалицы упала на колни. Она рыдала.
— Не правда ли, это преступленіе? Но что я могла сдлать? Я сама не знала, какъ это гршное чувство разливалось по мн… я поздно увидла мое бдствіе… можотъ бытъ я какъ-нибудь нечаянно высказала ему то, что должна бы была скрывать какъ ужасную тайну… И онъ любитъ меня — и я допустила его сказать мн это… Слышала, какъ онъ произносилъ слово "люблю"… Но я никогда не признавалась ему въ любви моей. Клянусь вамъ, матушка! О, вы сжалитесь надъ вашею бдною дочерью! Вы взглянете на меня ласково. Вамъ первой открыла я мое сердце… и мн теперь легче, гораздо легче…
Матъ и дочь лежали въ объятіяхъ другъ друга, и ихъ слезы смшались…
Въ одинъ изъ длинныхъ зимнихъ вечеровъ Горинъ сидлъ у письменнаго стола въ своемъ кабинет. Блдное освщеніе разливалось въ комнат отъ зеленаго стекла лампы; на стол, между грудами книгъ, стояла восковая свча, трескомъ своимъ изрдка прерывавшая тишину. Онъ былъ углубленъ въ чтеніе. Передъ нимъ былъ развернутъ Шекспиръ на половин третьяго дйствія "Ромео и Юліи".
Онъ остановплся на этой любовной, очаровательной картин, когда Ромео въ комнат Юліи съ грустью смотритъ въ окно и прислушивается къ пнію жаворонка, извщающаго разсвтъ; когда она, полная непорочности и нги, съ такимъ простодушіемъ упрашиваетъ его еще не покидать ее и говоритъ ему своимъ сердечнымъ, убдительнымъ голосомъ: "До утра еще далеко! Ты ошибся, супругъ мой, теб слышится голосъ соловья. Поврь мн, это соловей…"
Горинъ оставилъ книгу и въ волненіи сталъ прохаживаться по комнат.
Тысячи высокихъ мыслей затснились въ голов его, и сердце загорлось отъ полноты чувствъ…
Въ это самое время дся петербургская молодежь высшаго круга вертлась передъ огромными зеркалами, съ улыбкой самодовольствія и гордости собираясь на огромный балъ ** посланника. На стол Горина лежала пригласительная записка на этогь балъ, о которомъ за три недли до того кричали во всхъ гостиныхъ, котораго съ такимъ нетерпніемъ выжидали вс графини и княгини, для котораго были загружены заказами магазины Ксавье и Сихлеръ; но онъ забылъ объ этомъ бал и объ этой пригласительной записочк…
Если бы балъ посланника былъ годъ назадъ тому, врно онъ сталъ бы разъзжать по всмъ своимъ знакомымъ, для того, чтобы съ недоступнымъ тономъ аристократа проговорить каждому изъ нихъ: завтра балъ у ** посланника; тамъ будетъ весь дворъ; я сегодня получилъ приглашеніе.
Этотъ балъ заставилъ бы его, по крайней мр, цлую недлю ходить по Невскому проспекту съ головою вздернутою вверхъ, съ дерзкимъ и напыщеннымъ видомъ человка, который воображаетъ, что все встрчающееся ему, толпящееся передъ его глазами, все ниже его.
Кто, сколько-нибудь наблюдающій, не встрчалъ такія лица на Невскомъ проспект въ морозные и солнечные дни отъ второго до четвертаго часа?
Невскій проспекгь — широкое поприще наблюденій, средоточіе петербургской жизни! Въ самомъ дл, на пространств отъ Аничкина моста до Адмиралтейства, вы познакомитесь со всмъ Петербургомъ — отъ лачужки бднаго, вросшей въ землю, до громадныхъ палатъ аристократа.
Горинъ очень измнился! Онъ не показывалъ никому своего пригласительнаго билета на балъ; онъ не ходилъ вздернувъ голову по Невскому проспекту; онъ не похалъ на балъ, который горлъ, ослпляя глаза, и щедро раскидывалъ брилліанты лучей своихъ на гордыхъ и ледяныхъ петербургскихъ красавицъ.