Чтение онлайн

И он очень живо, как в кино, представил благополучную Машку, в стильном деловом костюмчике, на каблуках, с портфельчиком в руке возвращающуюся с работы домой. Вот она бросает портфельчик на пол, чтобы обнять выбегающих встречать маму детей и поцеловать мужа, вышедшего из комнаты вслед за детьми ей навстречу.

Ну и хорошо! И дай Бог ей счастья.

Но зацепило крючком и потащило, разрывая душу, от этой благостной картинки Машкиной счастливой жизни.

Кадр сменился, и Дима увидел другой вариант: усталую, сломленную, замороченную начальником-самодуром да тупым мужем-бездельником, пролежавшим диван толстой задницей, Машку, тянущую на себе непомерный воз. Уже немного оплывающую телом, с морщинами, потухшими глазами.

Да к черту! Что за дела? На какой хрен воспоминания эти ненужные?

Дима посмотрел в окно, приказав себе убрать из сознания всю так некстати навыдумыванную чушь.

Машины неслись сквозь какой-то городишко.

— Осип, давай заедем, перекусим, и ребят надо накормить. Если здесь, конечно, есть нормальный ресторан, — распорядился Дима.

— Сейчас, Дмитрий Федорович, — отозвался Осип, нажимая кнопки сотового.

Через пару минут Дмитрий Федорович окончательно очистил мысли и разум от поднявшихся со дна сознания, неприятных до горечи во рту воспоминаний, эмоций и прочей ерунды.

В первую ночь в пансионате Марии Владимировне Ковальской приснилось море.

Севастополь. Жара. Шпарящее солнце раскалило воздух до миражной тягучести. Маленькая Машка карабкается на здоровенный прибрежный камень.

Глаза слепят миллионы солнечных зайчиков, отблескивающих от воды, и она все время щурится, вода, нагретая до состояния парного молока, кажется тягучей, как и воздух.

От долгого бултыхания в море кожа размякла, разнежилась и давно скукожилась, отдавая беле-состью, на ступнях и ладошках.

Обрезаясь об острые выступы камня и кинжальные лезвия ракушек мидий, намертво приросших к нему, она упорно лезет наверх.

Карабкаться тяжело, но она знает, что обязательно-обязательно заберется и нырнет с покорившейся каменной вершины, ведь она не просто так лезет, не ради баловства, а очень даже со смыслом. Когда она заберется, постоит, покричит и ухнет в воду — сразу будет ей, Машке, счастье!

Она залезла, ободрав кожу на ручках и коленках, и без того многострадальных по причине неуемного Машкиного характера. Постояла наверху, чтобы перевести дыхание и ощутить всю полноту победной радости, подняла руки, высмотрела кого-то на берегу и прокричала:

— Смотри! Я ныряю!

Помедлила несколько секундочек — добрать чуть-чуть храбрости — и нырнула!

Сине-зеленая, прозрачная до хрустальности вода стремительно неслась ей навстречу.

«Здесь совсем мелко! Я убьюсь!» — подумала Машка, почему-то взрослым голосом.

— А-ах! — испуганно простонала она и проснулась.

Перед глазами все еще мчалась навстречу сине-зеленая вода, выпячивалось неглубокое дно, и скорострельные мальки пульками разлетались в разные стороны от надвигающейся тени падающего Машкиного тела.

Маша быстро выбралась из огромной кровати, поплелась к холодильнику, изгоняя из головы стремительно приближающуюся морскую гладь, достала бутылку минералки, попила из горлышка, опершись рукой о раззявленную дверку холодильника.

— Нет, ну надо же! — громко возмутилась она. — Приснится же такое!

«Такое» было не запутанным непонятной символикой сном и не кошмаром с сюжетами из Босха, а вполне реальным, имевшим место событием из ее детства.

Маша резко захлопнула дверку, постояла, рассматривая бутылку воды в руке, перевела взгляд на холодильник.

Рывком вновь распахнула ни в чем не повинную дверку, сунула раздраженно воду в холодильное нутро и достала початую бутылку белого вина, бокалом которого отметила вечером начало отпуска и свое прибытие в пансионат.

Машка, дернув за шнур, включила торшер, заливший угол комнаты уютно-интимным неярким светом, отыскала на стуле кофту, путаясь в рукавах и ворча сквозь зубы, все-таки натянула на себя, достала из посудного шкафа бокал и вышла на балкон.

Повозилась, передвигая поудобней плетеные кресла и столик, покрытый вместо столешницы толстым стеклом, уселась, закинула ноги на второе кресло.

Красота-то какая!

Тишина! Не тронутая ничем. Осторожное, редкое щебетание птиц, светлеющее небо, темные неподвижные шапки деревьев, ни ветерка и едва слышное течение реки, светлеющей вместе с небом.

Ни машин, ни людей, ни гула большого города, ни звука далекого поезда — тишина, словно она где-то в другой жизни.

Совсем в другой, далекой жизни жила маленькая девочка Маша, до умопомрачения влюбленная в соседа восторженной, неподдельной, неконтролируемой девчоночьей любовью.

Он сказал: «Прыгнешь с того камня — возьму тебя с собой». И она, не раздумывая ни мгновения, пошла прыгать! А когда прыгнула, он поймал ее в воде, в последний момент, не дав удариться о подводные камни, выволок на берег и так орал на нее!

А Машка никак не могла понять — за что? Она же все сделала правильно — и прыгнула, и не побоялась!

Он орал, его желтые, тигриные глаза сузились, ноздри раздувались, и от крика напрягались жилы на шее. А когда до нее дошло, за что он ее ругает, то перепугалась ужасно, разревелась, а он ее утешал.

Маленькой Машке он казался... не сравнимым ни с кем, все мужчины и мальчишки в сравнение с ним не шли, тотчас блекли!

Рыцарь! Бог! Рас-кра-са-вец!

И старше ее на шесть лет!

Пропасть.

Маленькая Машка все считала и прикидывала — когда ей будет шестнадцать, а ему двадцать два — это уже не пропасть или еще пропасть?

И смотрела на него во все глазешки! Он был высокий, сильный, загорелый, плотно обтянутый мышцами, русые непослушные жесткие волосы, выгоравшие за лето, непонятной масти, и глаза...

Как у тигра! Машка видела тигра в зоопарке и заглядывала ему в глаза, под перепуганный крик папы. И были тигриные глаза точь-в-точь как у ее любимого.

Золотистые, с пятнышками — не карими, а более темными, как вкрапления золота другой пробы. И он их щурил, когда злился, или решал что-то важное, или собирался драться.

Щурил, как к прыжку готовился. Вот какой он был!

И она любила его до замирания своего маленького сердчишки, до наваждения.

А звали его Дмитрий Победный.