Одиночество шамана
Шрифт:
– Тсс! – испугалась аоми. – Ему всё равно, что ты о нём думаешь, но если он о тебе подумает, может всякое случиться.
– Твои загадки мне надоели, – сказал Андрей. – Можно подумать, это какая-то особо священная особа.
– Сказала же: это тот, чьё имя нельзя называть, – аоми тоже рассердилась и ущипнула Андрея. – Молчи, человек!
– Всё тут не как у людей, – нарочито буркнул Андрей (на самом-то деле он, конечно, понимал: попал туда, где всё по-другому). – Кукушка, оказывается, не символ беспутной матери, а всеобщей няньки. Ласточка вообще демоническая сущность: то голова от неё болит, то женщину беременной сделает. И вообще, где это видано, чтобы старухи, отведав маньчжурского ореха, на сносях оказались?
– Эх, ты! – вздохнула Ниохта. – Не зоркий ты человек! На что похож кочоа? Сверху он укутан мягкой кожурой, сам плод – твёрдый, а если расколоть его, то что напомнит орех? Эмбрион человека! Попав в землю, кочоа умирает, чтобы дать жизнь новому дереву. Орех – вместилище новой жизни. Разве это не понятно? Попав даже в старую плоть женщины, он чудесным образом превращается в ребенка. Это дар судьбы.
– Ага, – согласился Андрей. – В школе нас учили: это называется метафорой. Но в жизни не бывает так, чтобы старухи рожали…
– В жизни бывает всё, милый, – вздохнула аоми. – Я хоть и неграмотная, а знаю: для людей выпускаются газеты, и в них всякое пишут, в том числе и о пожилых женщинах, которые рожают детей или прямо на глазах молодеют. Читать газеты надо, Андрюша!
– Мало ли что в них напишут, – усмехнулся Андрей. – Соврут – недорого возьмут. Не люблю я нынешние газеты читать.
– Читай тогда Книгу Книг, – в голосе аоми слышалось раздражение. – Не сила утробы, а сила обетования производит чадо. Неплотское зачатие являет миру избранных детей. И такие дети порой способны изменить сам мир.
Андрей не верил в правдивость библейских сказаний. Они казались ему красивыми сказками, не более того. Впрочем, сам он Книгу Книг не читал, а о том, что в ней написано, лишь слышал от других людей. Но об этом Андрей не стал говорить Аями.
Если бы он читал Библию, то вспомнил бы, к примеру, апостола Павла и поразился бы его особенной мудрости и кроткому великодушию. Путешествуя по градам и весям, сей апостол однажды оказался в Афинах, где, как известно, процветало искусство скульптуры. Великолепные статуи Зевса, Аполлона, Афродиты, Геракла и других богов и героев являли мощь и чудо прекрасной плоти, радость бытия и наслаждения быстротекущей жизнью.
Может, Павел даже восхитился умением скульпторов передать в холодном мраморе ощущение первоначальной святости духа, заключенного в здоровое тело. Но, осматривая святыни, Павел заметил жертвенник, на котором было написано: «Неведомому Богу». Апостол, однако, знал Бога, и Сына его, и Любовь, которая есть Бог. Ему было известно Имя, которое язычники не знали, а может, знали, но не ведали, как его произнести правильно. И потому в поучении афинянам Павел сказал: «Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам».
Так афиняне узнали имя Неведомого Бога.
И о непорочном зачатии.
И о душе как частичке Света.
И о том, что есть Другая жизнь.
И о Сыне человеческом, единосущном Отцу Небесному.
Древние народы поклонялись сонму богов – огня, воды, земли, лесов, гор. Они устанавливали идолов, в которых жили добрые и злые духи. Изобретали амулеты, отгоняющие чертей и зловредных потусторонних тварей. В укромных капищах совершались ритуалы на удачную охоту, рыбалку или избавление от мора. Люди старались задобрить своих духов жертвоприношениями, сочиняли для них песни и развлекали плясками – подобно земным владыкам, духи обожали преклонение перед ними и милостиво принимали дары. Но это были не самые главные божества. С ними человек умел договариваться, ладить и, в общем-то, знал, чего от них ждать. Но выше их был Некто, молчаливый и недоступный, создавший всё, что есть в этом мире, и меньших божеств – тоже. Это был Тот, Кого нельзя видеть и у Кого не было имени, а если и было, то и не поймёшь, настоящее оно или всего лишь слабое звукоподражание: Нуми-Торум – у манси, Пта – у египтян, Б-г (непереводимое древнееврейское слово) – у израильтян, Бо-Эндури – у нанайцев… Демиург, сотворивший Вселенную, был сокрыт прочной хондори-занавеской от праздных взоров, и никто никогда его не видел, хотя все знали: есть Тот, кто выше всех.
О нем можно было говорить лишь намёками, и даже самый сильный шаман не ведал, как выглядит Бо-Эндури.
– Но даже если ты его увидишь, ни за что не догадаешься, что это Бо-Эндури, – сказала аоми. – Он – всё, и он – ничто. Он меньше самой маленькой букашки, и он больше самой вселенной, которой ради забавы может играть как мячиком…
– Только что ты говорила нечто подобное об этом малыше, – Андрей кивнул в сторону ребёнка, сидевшего на циновке.
– Да, говорила, – шепнула Ниохта. – Но я ни на что не намекала. Возможно, этот мальчик – просто мальчик. Но просто мальчики не ведут себя так, как этот.
На взгляд Андрея, ребёнок вообще никак себя не вёл: сидел неподвижно, по его лицу блуждала блаженная улыбка, в уголках пухлых губ пузырилась слюна. И всё-таки в этом мальчике было что-то особенное. От него исходило мягкое сияние, наполнявшее воздух теплым маревом.
Ребёнок, видимо, почувствовал на себе пристальный взгляд Андрея и оборотился. Его большие бессмысленные глаза по-прежнему ничего не выражали, и Андрей даже подумал, что мальчик незрячий. Но тот вдруг ещё шире растянул губы в улыбке и, склонив голову набок, неожиданно громко пробасил:
– Да-да-да-да!
Андрей вздрогнул.
А мальчик не отрывал от него взгляда, и его глаза вдруг загорелись холодными голубыми огоньками, в них мелькнуло что-то вроде искры, и зрачки малыша расширились. Андрей с восторгом и ужасом наблюдал, как тёмные зеницы увеличиваются, превращаясь в чёрные дыры, и манят к себе – так, должно быть, гипнотический взгляд удава притягивает кролика. Он подался вперёд, не в силах противостоять пленяющему взору; руки и ноги будто онемели – он не чувствовал своих конечностей.
Черные дыры пульсировали, раздувались и растекались – теперь они напоминали гигантские амёбы, которые тянулись друг к другу и вдруг, зашипев, слились в гигантский шар. Он крутился, разбрызгивая болотную жижу, мерцал тяжелым аспидным блеском – будто кусок антрацита на солнце. Но шар не был плотным: в нём ощущалось лёгкое движение, и время от времени наружу вырывались серые струйки дыма и сыпалась гарь.
Андрей стряхнул с плеча черную пылищу и на всякий случай отодвинулся от шара подальше. Удивительно, но страха он не чувствовал – лишь любопытство: что случится дальше?
И случилось!
Оболочка шара покрылась трещинами, и от него отвалился приличный кусок тонкой черной скорлупы. В образовавшемся отверстии показался красноватый извивающийся червяк, но, впрочем, через мгновение выяснилось: это был хоботок, заменявший нос на морде омерзительной ящерицы. Она не торопясь выбиралась из тёмного чрева шара.
С глухим стуком шмякнувшись в траву, ящерица встряхнулась и протянула хоботок к шару. Отверстие хоботка раздулось и приняло форму граммофонной трубы, но при этом она походила, скорее, на цветок полевого вьюнка – на вид такая же нежная, свежая, окрашенная в тон полуденного летнего неба.