Один день Весны Броневой
Шрифт:
— …
Вой падающих бомб вонзился в неоформленную еще мысль. Убил ее. Вместо нее родилась иная: «Другой звук! Другой! В нас! Господи! Мама!»
Вешка едва успела зажмуриться, как мир вздрогнул, шатнулся… и еще раз… и еще… Устоял. А потом наполнился шорохом листьев, скрипом ломающегося ствола, стуком мусора о броню, радостным ревом самолетных двигателей избавившихся от груза… «Господи, они ведь улетают. Да?»
— Хорошо, что попить не успел! — проорал снизу Радек. — Уссался бы!
Рядом прыснул, захихикал, и тут же сорвался в хохот Помник.
Вешка тоже засмеялась, совершенно по-бабьи, мелко и дробно. А потом вдруг икнула. И икала, мучительно сотрясаясь всем телом, плача и смеясь, пока в зубы не сунули горлышко фляги…
Вдоль теплушек бредет человек в черной железнодорожной робе. Медленно. Шатаясь. Почти дошел до последнего вагона и… мешковато сел, почти упал на насыпь, подвернув под себя ногу…
— А не попали ж ни разу! — пробасил за спиной давешний улыбчивый сосед-танкист. Тоже выбрался на опушку — сейчас из леса, словно, грибники, перекликаясь выбираются командиры машин. — В эшелон не попали ни разу, говорю, — весело повторил танкист.
«Груздёв», — вдруг вспомнила Вешка его фамилию. Не оборачиваясь согласно махнула ушами, слышу, мол. Не до разговоров — своих найти надо.
Машину Ивкова увидела почти сразу — сушка уткнулась в сломанную сосну шагах в ста слева, порвав гусеницу. Экипаж в полном составе копошился вокруг поврежденной машины. «Опять отличились», — шевельнулось злорадное и пропало — после пережитого сил осталось чуть, хотелось упасть в густые заросли помятого гусеницами межника, закрыть глаза и забыться, спрятаться от всех и вся. «Соберись. Соберись! Нельзя расслабляться!»
Посмотрела вправо, увидела, как машет кому-то рукой и срывается в бег, придерживая кобуру, Груздёв. Вдоль всего леса люди высматривают друг друга, собираются тройками-звеньями, и уже кое-где от этих троек отделяются и торопятся к своим начальникам командиры звеньев. Вон и комбат виден, а около него двое из первого полубата. «Где же Любек? Он въехал в лес справа шагах тридцати-сорока. Что такое?»
Именно там, шагах в сорока, Груздёв что-то обсуждал с другим танкистом, а третий только показался из леса и опять скрылся в зарослях. Туда же нырнул и второй, а «грибной» сосед оглянулся на Вешку. Без следа улыбки.
— Эй, самоходчица! Сюда давай!
Ноги сами понесли ее на зов. Даже мыслей еще не появилось. Только в груди что-то сжалось…
— Что?!
— Там ваших разбомбило…
И уже в спину:
— Бомба рядом легла!
Три слова и жизнь. Три человеческих жизни! «Танку страшно только прямое попадание!»
Кустарник расступился перед Вешкой — она пролетела сквозь него. Только что похоронившая троих, и Люба Дивова среди них. А сейчас счастливая: «Танку страшно только прямое попадание!»
Пригнулась под сосновой лапой, проломилась сквозь ломкие ветви упавшей берестяны и выскочила на свет, в пустоту неожиданной прогалины. В удушливый кислый смрад сгоревшей взрывчатки.
«Танку страшно только прямое попадание…»
…
Осыпалась из-под ботинка земля. Скатилась в серую круглую яму — три шага от края до края. И самоходка в еще в двух шагах за ней… Разрубленная лента гусеницы на непривычно голом заднем катке. Почти сорванная и искореженная полоса металла над гусеницами. Башня с глубокими царапинами, бесстыдно сереющей обнаженной сталью…
Горло свело судорогой.
«Танку страшно только прямое попадание», — все еще звучало. Эхом. Виноватое.
— Грушик, аккуратно! Поднимай! — стоящий на изувеченной надгусеничной полке танкист потянул что-то из башни, — Осторожно тяни! Не за ткань! — прикрикнул на второго, стоящего с другой стороны башни.
— Ремнем надо было! Подмышки продеть…
— Тяни! Умник!
Сначала она увидела плечи. И локти. Черные почему-то…
Ее шатнуло на ослабевших ногах. И пришлось смотреть на землю между носков ботинок. Заставляя ее остановиться. Замереть… Пока пальцы стискивали, мяли саднящее горло…
Потом она что-то делала. Нужное. Вроде бы, помогала опускать и укладывать… Память сохранила только пронзительные в своей противоестественности переживания. То тяжелые ноги в новых ботинках легко гнутся в суставах и норовят выскользнуть из рук. А чуть позже, они же, эти самые ноги, уложенные на землю, выворачиваются носками ботинок наружу. Живому человеку было бы больно…
Когда увидела торчащие из черно-красного месива белые обломки зубов, земля шатнулась опять. Взбрыкнула, кинула на самоходку, больно ушибла плечо. Эта боль и помогла… протрезветь.
Нет, слабость никуда не делась. И тошнота с головокружением тоже. Зато сознание вернулось. Ясное и безжалостное. До слез. До рвоты. Скрутило спазмом, обожгло пустым желудочным соком… Вешка отплевалась густой вязкой слюной и подняла голову к ставшему рядом танкисту. Встретила его взгляд, готовая к осуждению, презрению… чему угодно. А увидела… жалость и боль в глазах мальчишки-линкома. И не удержалась от всхлипа — неожиданная злость на себя прорвалась слезами. Стерла их рукавом.
— Вот… твое.
Парень протянул ей командирскую сумку и пистолет без кобуры. Новенький, маслянисто-черный СС. «Сомов самозарядный»… Такой же как у нее на поясе.
Приняла в дрожащие ладони груз. Опять шатнулась.
— Ты это… в карман его сунь… — парень заговорил торопливо, старательно заглядывая в глаза. — И свою портупею сними, чтоб не цеплялась в танке…
Вешка кивнула — во рту словно пробка из вязкой слюны. Сглотнула трудно. И смогла спросить:
— Остальные… где?
Голос не смог продраться через саднящее, обожженное рвотой горло. Получился сиплый шепот.
— Там, — танкист махнул рукой, и ей представились еще два тела с неестественно развернутыми носками ботинок. Опять накатила слабость. — За машиной. Мехвод цел. А заряжающего комком земли в голову стукнуло — жив, но глаза разбегаются, и… блюет.
Вешка только моргнула, настолько неожиданной и сокрушительной оказалась добрая весть.
— Все… держись, мне к своим пора, — повинился парень.
— Да, — выдохнула она.
Не глядя вслед танкисту, перебросила через голову ремень сумки. Сунула в карман пистолет. И оперлась о покореженную надгусеничную полку. «Собраться. Собраться. Делать то, что положено старшему по званию в случае гибели командира»…