Чтение онлайн

И вот на фоне этой оставленности, этой осиротелости происходит вдруг неожиданная встреча.

«… Замечательно, что я всегда кончал картинку мою видением, как у Гейне, «Христа на Балтийском [8] ) море». Я не мог обойтись без Него, не мог не вообразить Его, наконец, посреди осиротевших людей. Он приходил к ним, простирал к ним руки и говорил : «Как могли вы забыть Его?» И тут как бы пелена упадала со всех глаз и раздавался великий восторженный гимн нового и последнего воскресения» [9] ).

И таким же является образ милующего Христа, целующего Великого Инквизитора — и тем самым выражающего Свое прощение ему — и потрясающего его закостенелую на своих позициях, гордую, потерявшую веру (и жаждущую любви!) душу. Это — последний аргумент в длинном диалоге «Про и Контра» между верой и неверием: мистическая встреча. Бог Сам свидетельствует о Себе душе: Своим присутствием, «Прикосновением» духовным к ней, нежданным прорывом — после мук сомнения, неверия и оставленности. Это Алеша пережил у гроба старца Зосимы в чутком сне — видении, который явился ответом на его душевную муку и сомнения. Это — брак в Кане Галилейской. И он слышит голос старца : «Видишь ли Солнце наше, видишь ли Его?… Не бойся Его. Страшен величием перед нами, ужасен в свете Своем, но милостив бесконечно».

Эта глава, может быть, — верх творчества Достоевского и по существу автобиографична. Мы знаем, что одна из центральных тем его, которая подробно развита, может быть, только в образах Раскольникова и Зосимы (и в очерке «Влас»), но к которой часто направлена его мысль : обращение падшего грешника — через встречу с Божественным. Такая встреча целого народа — русского народа, исцеленного от бесов, завладевших его душою, предносится умирающему Степану Трофимовичу. Он просит прочитать ему это место из Евангелия Луки, заканчивающееся словами : «И вышли видеть происшедшее и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом смысле, и ужаснулись…».

«Друг мой, — продолжал Степан Трофимович в большом волнении — savezvous, это чудесное и… необыкновенное место было мне всю жизнь камнем преткновения… Теперь же мне пришла одна мысль : видите, это точь–в–точь как наша Россия. Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней — это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века!… Но великая мысль и великая воля осенит ее свыше, как того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, накопившаяся на поверхности… Но больной исцелится и «сядет у ног Иисусовых» …и будут все глядеть с изумлением» [10] ).

Встреча с Господом своим и Владыкой и предание себя Ему и служение Ему — вот внутренний стержень духовной жизни Достоевского после возвращения из каторги, и с годами это возрастает всё больше и больше, становится всё сознательнее, как некая радостная, всё побеждающая и жизнь просветляющая Реальность, высшее сокровище его души. Недаром в набросках к своим «Бесам» он пишет такие слова: «Дело в настоятельном вопросе: можно ли веровать, будучи цивилизованным, т. е. европейцем, т. е. веровать безусловно в божественность Сына Божия Иисуса Христа (ибо вся вера только в этом и состоит)». И далее : «Источник жизни и спасения от отчаяния всех люден и условие для бытия всего мира заключается в трех словах: «Слово плоть бысть» и вере в эти слова» [11] ). Xристоцентричность или Христоустремленность миросозерцания и религиозного опыта Достоевского, даже в периоды тяжелых сомнений или моральной ослабленности несомненны. Недаром почта тотчас после выхода из «Мертвого Дома» он пишет в своем знаменитом письме к жене декабриста Фонвизина:

«Скажу зам, что в такие минуты жаждешь, как «трава иссохшая». веры, и находишь ее, собственно потому, что в несчастьи яснеет истина. И скажу вам про себя, что я — дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более у меня доводов противных. И однако же Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен : в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие–то минуты я сложил себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он : верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но — с ревнивой любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

В этом письме мы имеем только видимость неверия. Он захвачен личностью Христа, «ревнивой любовью» ко Христу, Который ему дороже, чем противополагаемая Ему «истина». Больше, чем «истина ученых» : здесь раскрывается ему реальность покоряющей Высшей Любви. Он ею покорен, хотя в этот момент только лишь полусознает это [12] ). Есть какое–то внутреннее сродство между только что приведенными словами Достоевского, еще, казалось бы, полу–скептика, и этими словами апостола Павла -— парадоксальными, но тем более свидетельствующими о том, что раз навсегда захватило и покорило его душу : «Мы проповедуем Христа распятого — для иудеев соблазн, для эллинов безумие, для самих же спасаемых — Христа, Божью силу и Божью премудрость». И еще : «Я решил ничего не знать, кроме Иисуса Христа, и при том распятого» (1 Кор., 1. 23–24: 2,2.).

Но всё сказанное не исчерпывает основ религозного миросозерцания, более того — религизного опыта Достоевского. Он верит не только в освящение страдания, в близость Бога в страдании — он верит в победу Божию над грехом, растлением, страданием и смертью. Он верит в прорыв победы Божией в мир, он верит в силу воскресения. Об этом с огромной яркостью свидетельствует одна из высших вершин его творчества — глава о «Кане Галилейской» в «Братьях Карамазовых». В видении — сне Алеши раскрывается здесь победное торжество Вечной Жизни, объединенное вокруг Воскресшего. — «Видишь ли Солнце наше, видишь ли Его?… … нам из любви уподобился, веселится с нами, воду в вино превращает, чтобы не прекращалась радость гостей; новых гостей ждет, новых, беспрерывно зовет уже новых!… Вино Вечной Жизни!»). И Алеша, пробудившись, выбегает наружу и падает в молитвенном восторге на землю, и плачет, и благодарит и славословит, и душа его соприкасается мирам иным. Это момент восторженного прикосновения к Победе Вечной Жизни. И это становится решающим моментом его жизни.

Достоевский интересуется судьбою всего творения. У него есть томление по красоте очищенной, восстановленной в своем достоинстве природы. Поэтому одна из любимых картин Достоевского в Дрезденской галерее — названная им «Золотой век» (в каталоге она обозначена, как «Асис и Галатея») картина Клода Лоррена (1600–1632), изображающая гармонически–мирную сияющую красоту преображенной Природы. Но для Достоевского это не мечта, это — реальность, начавшаяся и существующая уже теперь и раскрывающаяся в молитвенном христоцентрическом опыте. Об этом говорит у него и Макар Иванович (в «Подростке») и старец Зосима. Махар Иванович всё время говорит о какой–то радостной тайне, разлитой в мире. Особенно чувствует он это во время своего странничества, пешком через поля и луга и леса, от монастыря к монастырю. «Я вот. кабы полегчало, опять бы по весне пошел. А что тайна, то оно тем лаже лучше : страшно оно сердцу и дивно: и страх сей к веселию сердца : всё в Тебе, Господи, и я сам в Тебе, и прими меня! [13]

Что это означает? Недаром «подросток» повторяет слова Макара Ивановича : «Тем даже прекрасней оно, что тайна…»

«Это я запомню, эти слова. Вы ужасно неточно выражаетесь, но я понимаю… Меня поражает, что вы гораздо больше знаете и понимаете, чем можете выразить»…

Нахальный и самоуверенный полу–птенчик — Подросток с высоты своего величия готов похвалить старика. Но что же это значит? — То, о чем трудно теоретически говорить, ибо дело не в теоретических высказываниях. Это — свидетельство неожиданно захваченной этим Присутствием души : о близости Бога — о близости, освящающей творение. Как в начале беседы тот же Макар Иванович говорит:

«Тайна что? Всё есть тайна, друг, во всем тайна Божия. В каждом дереве, в каждой .былинке эта самая тайна заключена…».

О великой тайне разлитой в мире беседует и Зосима ночью над большой рекой, где он заночевал с рыбаками.

«Вместе с нами присел один благообразный юноша, крестьянин. лет уже восемнадцати на вид, поспешил он к своему месту назавтра купеческую барку бечевою тянуть. И вижу я, смотрит он пред собой умиленно и ясно. Ночь светлая, тихая, теплая, июльская, река широкая, пар от нее поднимается, свежит нас. слегка всплеснет рыбка, птички замолкли, всё тихо, благолепно, всё Богу молится. И не спим мы только оба. я да юноша этот, и разговорились мы о красоте мира сего Божьего и о великой тайне его. Всякая–то травка, всякая–то букашка, муравей, пчелка золотая, все–то до изумления знают путь свой, не имея ума. тайну Божию свидетельствуют, беспрерывно совершают ее сами. и. вижу я. разгорелось сердце милого юноши».