Чтение онлайн

А после этого все пошло иначе.

Молодые люди, приходящие в военную авиацию, часто думают, что их ожидает что-то вроде технического училища, где они просто приобретут определенные навыки. Но вместо этого они попадают в замкнутое братство. А в этом братстве - пусть даже и военном - люди ценятся вовсе не по званиям, будь ты лейтенант, капитан третьего ранга и так далее. Нет, этот мир делится на тех, у кого это есть, и тех, у кого этого нет. Причем понятие «это» никак не расшифровывается, да и вообще о нем никто и никогда не говорит.

Но что же все-таки это за качество? Ну, обычно подразумевалась храбрость. Но это не храбрость в простом понимании, то есть готовность рисковать жизнью. Просто расстаться с жизнью может любой дурак. Нет, здесь, в этом братстве, считалось, что человек должен с риском для жизни уметь поднять в воздух стремительный механизм и, используя всю свою выдержку, навыки и опыт, посадить его на землю в самый последний момент; потом взлететь снова на следующий день, и еще раз, и каждый следующий день, даже если серия испытаний кажется бесконечной, - и в результате сделать так, чтобы это что-то значило для людей, нации, для человечества и Бога. Не существовало отдельного теста, позволяющего выяснить, есть ли у пилота то самое необходимое качество. Вместо этого - кажущаяся бесконечной серия испытаний. Карьера летчика была сродни восхождению на какую-нибудь древнюю вавилонскую пирамиду из огромного множества ступеней и пролетов, на зиккурат, необычайно высокий и отвесный. Идея заключалась в том, чтобы доказать при каждом шаге вверх, что ты принадлежишь к тем избранным, у которых есть нужная вещь, что ты можешь подниматься все выше и выше и даже, бог даст, присоединиться к тем немногим на самой вершине, к той элите, созерцание которой вызывает слезы у мужчин, - к самому братству нужной вещи.

Ни о чем подобном в разговорах не упоминалось, но все было обставлено так, что у юноши не оставалось никаких сомнений на этот счет. Когда в Пенсаколу прибывал новый набор стажеров, их приглашали в аудиторию на небольшую лекцию. Офицер говорил им: «Посмотрите на своих соседей». Некоторые действительно поворачивали головы в обе стороны, желая показаться прилежными. Затем офицер добавлял: «Один из вас троих не сделает этого», то есть не получит нашивок летчика. Это была вводная тема, лейтмотив начального обучения. Мы уже знаем, что у одной трети из вас нет нужной вещи, остается только выяснить, у кого именно.

И именно так все и выходило. На каждом уровне восхождения на головокружительно высокую пирамиду мир в очередной раз делился на тех, у кого была нужная вещь, чтобы продолжить подъем, и тех, кто оставался позади. Некоторых исключали на начальном этапе обучения как недостаточно сообразительных или недостаточно усердных, и они оставались позади. Затем начиналось обучение основам полета на учебном самолете с одним двигателем и пропеллером, и еще несколько человек - хотя военные и пытались сделать эту стадию подготовки как можно более легкой - отсеивалось и оставалось позади. Затем наступал черед более сложных уровней: полет в боевом строю, полет по приборам, полет в плохую погоду, полет на реактивном самолете, стрельба - и на каждом этапе все больше стажеров отсеивалось и оставалось позади. К этому времени практически каждый третий стажер уже был исключен из рядов тех, кто мог доказать, что действительно обладает нужной вещью.

А во флоте кроме тех ступеней, что проходили стажеры в авиации, новичка еще ожидала в открытом океане зловещая серая плита, то есть палуба авианосца, и, возможно, самое трудное упражнение - посадка на палубу. Новичку показывали об этом фильмы, он слушал на эту тему лекции и знал, что посадка на авианосец - вещь опасная. Сначала его учили садиться на силуэт палубы, нарисованный на летном поле. Его учили приземляться и тут же открывать огонь. Это было достаточно безопасно - силуэт по крайней мере не двигался, - но представляло серьезное испытание для, так сказать, гироскопа души. Этог силуэт - он такой маленький! И еще несколько стажеров отсеивалось и оставалось позади. А потом без предупреждения наступал день, когда оставшихся отправляли в открытый океан, чтобы свести счеты с плитой. Первый такой день всегда выдавался солнечным, с несильным ветерком, а море было спокойным. Сверху авианосец, закрепленный на сваях, казался таким устойчивым, и обычно стажер первую свою посадку производил уверенно, спокойно и даже стремительно. Многие молодые стажеры казались себе отвратительными пилотами, а ведь задумываться о том, есть ли у них нужная вещь, они начинали задолго до первой посадки на авианосец. В учебном фильме палуба авианосца выглядела крупной серой геометрической фигурой - конечно, опасной, но на удивление абстрактной. Однако рано или поздно новичок ступал на нее. Геометрия… Боже мой, это же просто кастрюля! Она качалась, двигалась вверх-вниз под ногами, поворачивалась вправо и влево, к тому же эта чертовщина еще и вращалась! А корабль шел против ветра и, следовательно, против течения, и ветер сдувал с палубы - на высоте шестьдесят футов в открытом море, - и не было никаких перил, чтобы за них зацепиться. Кастрюля! Гриль быстрого приготовления!
– и не серая, а черная, вся в разметке под тормозные башмаки, блестящая из-за лужиц тормозной жидкости и подтеков реактивного топлива, - и все это горячее, липкое, жирное, мокрое, еще хранящее следы травм, взрывов, пожаров, криков, рева, воплей, проклятий, ушибов и переломов. А человечки, похожие на Микки Мауса, в ярких красных, желтых, фиолетовых и зеленых рубашках и в натянутых на уши черных шлемах носятся по палубе, словно занимаются этим всю свою жизнь, и закрепляют самолеты на катапультах. А потом взрываются дожигатели топлива, и самолеты взмывают с палубы в огненное безумие, с грохотом, от которого содрогается весь авианосец. Эта процедура кажется абсолютно управляемой и упорядоченной - конечно, если сравнивать ее с тем, как самолет возвращается на авианосец, чтобы произвести то, что на языке военных называется «выход из штопора и торможение». Сказать, что F-4 спокойно садился на эту колышущуюся жаровню на скорости сто тридцать пять узлов… Это было бы правдой на лекции, но совсем не соответствовало тому, что новичок видел с палубы, ведь подразумевалось, что самолет при этом планирует. С палубы все выглядело совсем по-другому! Когда самолет приближался к покачивающемуся на волнах авианосцу, не снижая скорости, а палуба при этом поднималась и опускалась на волнах и вовсе не собиралась обретать устойчивость, курсант начинал испытывать тревожное чувство, о котором не было упомянуто ни на одной лекции. Это не самолет приближается ко мне, это кирпич с несчастным сукиным сыном внутри (кто-то вроде меня!), и он не планирует, а падает, - кирпич весом тридцать тысяч фунтов, направляющийся не на посадочную полосу на палубе, а прямо на меня. И с ужасным грохотом, с силой удара товарного поезда врезается в кастрюлю, в дальний конец палубы. Еще один яростный порыв ветра, пилот увеличивает скорость до максимума. Чувствуется запах горящей резины, и это нормально, почти порядок, потому что самолет на полном ходу зацепился хвостом за растянутые по палубе провода и, если не свалился с палубы, вновь пытается подняться в воздух. А микки маусы уже бегут к огненному монстру…

А стажер, глядя на все это, начинает чувствовать, что огромное, залитое солнцем смертное ложе палубы покачивается уже где-то внутри его самого, и внезапно обнаруживает, что силы его исчерпаны. В конце концов он идет к военному врачу с так называемыми «симптомами изменения». За ночь у него развивается ухудшение зрения, или онемение в руках и ногах, или такой жестокий синусит, что он не может переносить изменение высоты. На определенном уровне эти симптомы действительно существуют. Курсант на самом деле плохо видит, или пальцы его не слушаются, а боль невозможно переносить. Но на уровне подсознания он понимает, что это лишь отговорки и мольба о помощи. Он не выказывает ни малейшего опасения (и врач это замечает), что это состояние станет постоянным и сможет влиять на его жизнь за пределами действия нужной вещи.

Те, кто остался и получил право дежурить на авианосце, и еще в большей степени те, кто позже получил право на ночные дежурства, начинали чувствовать себя кем-то вроде воинов Гидеона. Столько человек осталось позади! Теперь перед юными воинами представало зрелище одновременно приятное и неприличное. Они могли как следует рассмотреть сокрушенных и павших духом отверженных, тех, кто отсеялся. Они могли понаблюдать за теми, у кого не было той самой нужной вещи.

Военные никогда не отличались чрезмерным милосердием. Вместо того чтобы отправить эти заблудшие души по домам, во флоте - как и в авиации, и в морской пехоте - их пытались использовать в какой-нибудь другой роли, например в качестве диспетчеров. Так что неудачник продолжал ходить на занятия вместе с остальными, хотя ему уже не суждено было даже прикоснуться к самолету. Он сидел в классе, глядя на листы бумаги сквозь катаракту полнейшего смирения, а другие поглядывали на него украдкой… на эту букашку, на неприкасаемого, на этого несчастного сукина сына. И какое же еще испытание он мог пройти? Оставалась лишь - не более и не менее - сама мужественность. Естественно, это слово никогда не произносилось. Но именно оно имелось в виду. Мужество, мужественность, мужская храбрость… В этом было что-то древнее, исконное, непреодолимое, хотя бы вы и думали, что живете в очень развитую и рациональную эпоху.

Возможно, потому, что на эту тему никогда не велись разговоры, она стала обрастать суеверными и даже мистическими оттенками. У мужчины это либо было, либо не было. Нельзя было обладать этим качеством в большей степени. Более того, оно могло в любой момент исчезнуть. Человек мог подниматься к вершине пирамиды с бешеной скоростью, но в один прекрасный день вдруг оказывалось, что он уже исчерпал свои возможности. Конрад и Ширра познакомились с пилотом военно-воздушных сил, у которого был старый приятель на военно-воздушной базе Тиндолл во Флориде. Этот парень на тренировках показывал отличные результаты. Он превосходно летал на новейшем учебном самолете Т-38, но затем ему пришлось пересесть в Т-33. Этот самолет представлял собою несколько доработанный старый реактивный истребитель Р-80. У него была чрезвычайно маленькая кабина - пилот едва мог пошевелить плечами. О таких машинах говорили: «Ты не залезаешь в нее, ты ее надеваешь». Однажды после полета в Т-33 у этого парня развилась жуткая клаустрофобия. Он как только мог пытался от нее избавиться - даже сходил на прием к психиатру, что было весьма рискованно для офицера, ведь об этом могло узнать начальство. Но ничто не помогало. И он перешел на транспортные самолеты, такие как С-135. Это была очень сложная и необходимая техника, и о нем по-прежнему отзывались как о превосходном пилоте. Но, как всем было известно - и опять-таки на разъяснения никто не тратил лишних слов, - только те, кто служил в боевых эскадрильях («летучие жокеи», как они в шутку называли себя), действительно оставались членами братства. Тех же, кто летал на транспортных самолетах, не презирали, как отсеявшихся, - ведь должен же кто-то летать на этих машинах, - тем не менее они тоже оставались позади из-за отсутствия нужной вещи.

Или в один прекрасный день человек отправлялся на занятия по физической подготовке, и его придавливали упавшие перекрытия. Такое случалось - и попробуйте-ка их потом поднять! Или же он повреждал запястье, и оно частично лишалось подвижности. А еще его подстерегали легкое ухудшение зрения и сотни других сюрпризов. В результате все летучие жокеи начинали считать врачей своими естественными врагами. Отправиться на прием к врачу было невыгодным делом. Пилот мог либо сам справиться со своей бедой, либо капитулировать в приемной доктора. Выйти из строя по медицинским причинам не было унизительным. И, тем не менее, это было унижение - ведь это значило, что у тебя больше нет одного не поддающегося определению и очень существенного качества, которое могло утратиться в любой момент.

Все юные пылкие пилоты начинали испытывать свои возможности различными мистическими способами. Они напоминали пресвитерианцев прошлого столетия, которые на собственном опыте пытались проверить, принадлежат ли они к избранным. На занятиях - и во флоте, и в авиации - пилоту постоянно напоминали о строгих правилах обращения с самолетом и поведения в воздухе. Ему запрещалось проделывать так называемые «фигуры высшего пилотажа», такие как мертвая петля, бреющий полет, планирование под минимальным углом и пролет под мостами. Но курсант почему-то думал, что тот, у кого действительно есть это, может игнорировать все правила (не обязан, но может) и что существует лишь один способ выяснить это - неофициальным путем, смотря сквозь пальцы на указания инструктора. На лекциях говорилось о том, что пилот никогда не должен отправляться в полет без основательного завтрака: яйца, бекон, тост и так далее - потому что из-за низкого содержания сахара в крови может ослабнуть чувство бдительности. Естественно, на следующий день каждый сорванец в отряде на завтрак лишь выпивал чашку черного кофе, садился в самолет и производил вертикальный набор высоты, пока вес машины не погашал тягу двигателя, а скорость не падала до нуля. Сорванец зависал в воздухе на бесконечное мгновение, а затем камнем падал вниз, пока с ним не происходило одно из трех: он опрокидывался через нос, восстанавливал аэродинамические характеристики, и все обходилось; он входил в штопор и старался выйти из него; или же он входил в штопор, и ему оставалось либо прыгнуть с парашютом, либо погибнуть, что было более чем вероятно.