Чтение онлайн

Еще при первом знакомстве с Берном я спросил о его профессиональных предпочтениях: к какой школе он принадлежит – фрейдистской, юнговской, рейхианской, еще к какой-то? Ни то, ни другое, ни третье, ответил он, в основном я придерживаюсь старомодной традиции «СиД». «СиД»? Секс и деньги. Он пояснил: по его опыту, если вы не страдаете клиническим заболеванием – вроде шизофрении или маниакально-депрессивного психоза, – то в 99 процентах случаев невроз порождается либо сексом, либо деньгами, либо ими обоими. Если удается докопаться до истоков проблем с сексом или деньгами, сеансы анализа могут оказаться весьма продуктивными. И он улыбнулся своей бледной улыбкой: познай себя, что-то в этом роде. Итак. К какой категории относитесь вы, спросил он? Думаю, к сексуальной, ответил я.

[Октябрь]

Мы с Джанет ни с того, ни с сего возобновили наш роман. Зачем, хотелось бы знать? Возможно, дело в том, что я немного скучаю по Глории, по нашему с ней веселью. Я на днях подвозил Джанет из Уиндроуза (мы ездили повидаться с Тейтом), она пригласила меня выпить, а там одно за другое... Так или иначе, наше соучастие в преступлении мы отпраздновали. Деньги, потраченные нами на коллекцию Альберти, мы намереваемся утроить. Как все просто.

Встречался в «Плаза» с Чарли Земчи [клиент]. День стоял теплый, и вонь от конской мочи и навоза пони, которые возят двуколки по Центральному парку, казалась плотной, как войлок. Из-за этих ароматов я сюда летом никогда не заглядываю, а тут решил, что уж в октябре-то буду в безопасности. Любопытный урок истории: если дюжина лошадок способна создавать такую вонищу, представляете, какой едкий смрад должен был стоять в городе девятнадцатого столетия? Я уж не говорю о тысячах тонн лошадиного навоза, каждодневно вываливаемых на улицы. Огибая парк, я чувствовал, что съеденное недавно поступает к самому моему горлу – как бы я выжил в Лондоне Диккенса?

Чарли, как и всегда, очаровательно мрачен: он ненавидит Нью-Йорк, ненавидит свой новый дом. «Хватит с меня подрядчиков, архитекторов. Это не жизнь. Жить надо в отеле, – я выставляю все мои дома на продажу. Ты живешь в отеле и это уже не твоя проблема, а чья-то еще». Теория Чарли состоит в том, что, сведя к минимуму суету и склоки, начинаешь сильнее ценить жизнь. Я спросил, как он может покидать Нью-Йорк ради Майами? «Плохой день там лучше, чем хороший здесь». Тем не менее, мой маленький Боннар его интересует. Он умещается в плоский чемоданчик, сказал я, будете возить его с собой из отеля в отель.

1958 [Май]

Уик-энд в доме Гинзбург в Саутхэмптоне. Там был Тодд Хьюбер со своей сестрой Мартой, тоже художницей – рыженькой, со странно наклонными глазами. Пишет резкие, полосатые абстракции на манер Барнетта Ньюмена. Тодду страсть как хочется, чтобы «Липинг и сын» занялась ею. «Морис очень заинтересовался», – подстрекательски сообщил он.

Гейл проводит все вечера, пока не приходит время ложиться, «отыскивая Спутник». Я, основательно насосавшись, присоединился к ней на лужайке, ночь была прекрасная: стоял, вглядываясь с Гейл в звезды, выискивая движущуюся точку света. В голове было пусто, она вдруг закружилась, и я потерял равновесие. Гейл помогла мне подняться. «Почему ты упал, глупый папа? – спросила она и добавила: – Глупый Логан». Я порадовался тому, что она не может видеть слезы на моих глазах.

[Июль]

Мистик-Хаус. Нынче утром, наблюдая, как Аланна, голая, бреет подмышки, ощутил легкий трепет похоти, совсем как в старые дни. Выскользнул из постели, вошел в ванную и уткнулся все твердеющим концом в ее ягодицы. «Милый, у меня месячные», – сказала она. Но я знал, что никаких месячных у нее нет.

[Июль]

В 10 утра тяну джин прямо из горлышка, желая добиться гудения в голове, приятного возбуждения. Туман выгорел, оставив день в ленивой дымке, вода в Проливе странно непрозрачна, точно молоко. Мне скучно, потому я так рано и приналег на бутылку: Аланна на три дня уехала в город. Ширли тоже – чтобы помочь ей с девочками и двумя их подружками. Четыре девочки в доме – они либо ссорятся, либо все вместе хихикают – иные формы поведения им, похоже, недоступны.

[Август]

Глядя в зеркало для бритья на мое лицо, я замечаю, как грубеет его текстура: узелковые утолщения, пигментные пятна, прорвавшиеся капилляры, морщины, отвисающая кожа, все мелкие, накапливающиеся ущербы старения. Волосы, похоже, отступают со лба назад – их острый мысок на лбу стал очень заметным. Попробовал причесываться так и этак, однако результаты мне не понравились. Господи-боже, мне пятьдесят два года, чего уж притворяться.

[Август]

НЙ. Позвонил Тодд, очень возбужденный, попросил прийти посмотреть новые картины Марты. Странно иметь в своем распоряжении всю квартиру. Без девочек и Аланны она кажется такой большой. У меня была назначена пара встреч, и я решил остаться в городе на весь уик-энд, до понедельника.

Сходил в студию Марты. Странные, завораживающие работы. Полотна большие – восемь футов на четыре, пять на десять – насыщенные, напоминающие Тернера завихрения цвета. Свет и тень, импрессионистская кисть. Но все кажется испятнанным оспинами, как если бы полотна обрызгали крошечными каплями темной краски или сама основа холста как-то стала проступать наружу. А когда приглядываешься поближе – очень близко, с расстояния в несколько дюймов, – то видишь, что это на самом-то деле миниатюрные фигурки людей или животных, – я бы сказал, никогда не превышающие в высоту одной десятой дюйма. Внезапное изменение масштаба, происходящее, когда ты снова отступаешь, поражает. Коробка перцептуальных передач срабатывает у тебя в голове автоматически, почти со щелчком. Ты снова смотришь на картину и видишь, что она стала другой. Внезапно эти расплывчатые, туманные звездные короны и суперновые красок обращаются в неземные пустыни, по которым движутся, сквозь поразительные бури и световые эффекты, крохотные люди. Записал Марту для показа. Мы позавтракали в «Виллидж», чтобы отпраздновать это дело, и напились.

[Август]

Сегодня воскресенье, легкое похмелье, после полудня пошел в кино – «Жижи». Даже голливудская эрзац-версия породила во мне тоску по Парижу, Европе, Старому свету. Выходя из зала я думал: может быть, стоит свозить Аланну и девочек в Париж, – думал о том, как сильно он им понравится, а если и не понравится, какую пользу принесет такая поездка в образовательном смысле.

Вот так я брел по Лексингтон, выглядывая такси, голову переполняли мысли об Аланне, и вдруг из кофейни на другой стороне улицы вышла женщина, как две капли воды похожая не нее. Это она и была. Я окликнул ее, однако она не услышала. Я перебежал улицу, но Аланна свернула за угол. По-моему, это была 44-я. Я увидел, как она входит в отель. «Астория». Вошел в вестибюль – никаких признаков Аланны. Потом увидел ее сидящей с мужчиной в баре – спиной ко мне, вполоборота. На вид ему было за тридцать – смуглый, привлекательный, очки в тяжелой черной оправе. По тому, как люди сидят друг рядом с другом в баре, всегда можно понять степень интимности их отношений. У меня никаких сомнений не осталось. Я с полчаса прождал у отеля, потом снова вошел в него. В баре их уже не было, а наружу они не выходили.

[Август]

Когда я вернулся в Мистик-Хаус, Аланна сказала, что ей пришлось уехать на воскресенье в Нью-Йорк – кое-что стряслось с сестрой. Она звонила мне на квартиру, никто не ответил, Ходил в кино, сказал я: «Жижи». И так захотелось свозить тебя и девочек в Париж. Идея привела ее в полный восторг, и мы до самого ужина проговорили о Париже. Хотел бы я знать, кто ее любовник?

[В октябре Аланна сообщила ЛМС о своем романе и попросила о разъезде. Она влюбилась в коллегу по Эн-би-си, продюсера Дэвида Петермана. ЛМС сказал, что если она разорвет эту связь, он наверняка найдет в себе силы простить ее. Аланна ответила, что разрывать роман не собирается. И ЛМС съехал с квартиры на Риверс-драйв, пересек город и обосновался в Ист-Сайде, на верхнем этаже дома, стоящего на Восточной 74-й улице между Третьей и Четвертой авеню – в двух шагах от галереи. Он и Аланна согласились, что будут проводить уик-энды в Мистик-Хаус попеременно. ЛМС продолжал посещать доктора Берна.]

1959 [Февраль]

Очень трогательно. После полудня стоял у школы Гейл, ожидая выхода ее класса. Соскучился по ней, хотел ее увидеть, просто зайти с ней в какую-нибудь закусочную и посидеть полчаса. Любовник Аланны тоже был там и тоже ждал. Я сказал: какого хрена вы тут делаете, Дэвидсон? Петерман, ответил он, Дэвид Петерман. Он пришел, чтобы забрать Гейл и отвести ее домой. Я отведу ее домой, сказал я. Он думает, что Аланне это не понравится. Я сказал, что шесть лет был членом семьи Гейл и, что касается меня, девочка по-прежнему остается моей приемной дочерью. Он взглянул на меня: Уходите, Маунтстюарт. Все кончено. Смиритесь с этим. Мне захотелось ударить его, врезать ему по квадратной челюсти, растоптать эти его очки в тяжелой оправе. Но я подумал, что вот выйдет сейчас Гейл и увидит двух дерущихся из-за нее мужчин. Красивого мало. Так что я ушел, отыскал бар и напился.

[Апрель – Май]

Влезла в голову дурацкая песня: «Ща сбацаю тюремный рок» – и не отстает, вот уже несколько дней. Я слушаю Баха и Монтеверди, но едва начинаю менять пластинку, она уже тут как тут: Ща сбацаю тюремный рок.

В виде совпадения: пришло милое письмо от Лайонела – он теперь работает в Лондоне в музыкальном бизнесе – менеджер группы, называющейся «Зеленые рукава». Пишет, что сменил имя на «Лео» – Лео Леггатт, – и слышать больше о «Лайонеле» не хочет. «Лео» – звучит, по-моему, неплохо: Лайонел-Лео. Господи, ему, надо думать, уже двадцать шесть. И теперь, когда старик умер, Лайонел должен был унаследовать баронетство. Сэр Лео Леггатт. Мама была бы довольна.