Чтение онлайн

Учитель расплатится наличными. Человек он честный, вот только за деньгами следует обращаться к нему в тот самый день, как он зарплату получит, иначе на другой же день все пропьет, а потом до конца месяца жена семью тянет, благо куры, яйца свои да корова есть. Учитель, правда, его сторонится: однажды он зашел было к нему на дом попросить что-нибудь почитать, и в доме не нашлось ни одной книги, кроме школьных учебников… Агроном — тот любит торговаться. Непременно начнет с того, что раз у него нет коровы, то, стало быть, он и косить был не вправе, ну, да он, агроном, тоже человек интеллигентный, придираться не станет, выручит интеллигентного человека, мучицы подбросит или зерна… Приятнее всего иметь дело со старушкой. Она не снимает с молока сливки, так как гордится, что лучше молока, чем от ее коровы, на селе не сыскать: и жирное-то оно, и самое чистое. А иной раз еще и бросит кусочек маслица в кринку с молоком. И поговорить охотница: дочка у нее померла, из родни только племянники остались, в городе проживают, все до одного добрые, непьющие, собой пригожие и к ней, тетке, отзывчивые. По-городскому воспитанные, образованные: один шофером работает, без другого ни одна геологическая экспедиция не обходится, третий учится, а вот уж где и на кого — не спрашивайте, ей таких слов и не выговорить, она грамоте не обучена, все эти премудрости для молодых хороши, а старикам за ними не угнаться.

Ряды ложатся неширокие, но ровные, аккуратные. Стерня короткая, и по краям рядов не остается нетронутых травяных «хохолков».

Косарь останавливается и, обернувшись назад, прикидывает сделанную работу. Конечно, ряд не широк, не похвастаешь, да и сноровка не та — настоящий косарь отмахал бы за это время в три раза больше, — и все же он доволен своей работой и своей участью.

Не враз, непросто и недешево далось ему это чувство удовлетворения; к тому же его никак не назовешь постоянным, ровным. Избалованный ребенок в семье, затем — гордость университета, впоследствии — блестящее дарование, выдающийся инженер, окруженный всевозможными почестями и вниманием. Сейчас все это кажется нелепым, фальшивым и страшно далеким. Истинная радость — в том, что он ест хлеб, добытый трудом своих рук. В этом успокоении есть и романтика, и немало гордыни, и продиктованная обстоятельствами попытка примириться с судьбой, но все это, вместе взятое, помогает жить.

В то же время он понимает, что перестал быть инженером. Забывает то, что когда-то знал, и понимает, что теперь тех, прежних знаний было бы недостаточно. «Я деградирую в арифметической, если не в геометрической прогрессии», — подводил он итог всякий раз, когда думал о своей прежней профессии. «Теперь меня бы и не хватило на большее, кроме как зимой править пилы, а летом отбивать косы». Эта мысль ударила его как обухом, и удар пришелся в затылок. Ведь поникшую голову не поразишь ударом в лоб… Но он жил, хотел жить и с завистью видел, что в этом краю, где он очутился, где даже в пятидесятиградусный мороз нельзя отсидеться в доме, любой молодой человек, любой шофер, лесоруб, пастух или конюх значит больше, чем он со своим инженерным образованием.

Солнце поднялось высоко, облака и туман рассеялись. Коса взмахивает размеренно, равномерно. Человек бережет силы, чтобы не выдохнуться раньше времени, но останавливается, лишь когда надо направить косу.

Ритмичный, лязгающий звук, когда брусок касается закаленной голубоватой стали, вызывает в нем картины далекого прошлого: жаркие летние дни, прогулки, задорный смех юной девушки в широкополой шляпе с лентами, затеняющей лицо… песни косарей, возвращающихся с луга… И стихи: «Жизнь пролетела, а Ли Таи-фу живет…» В памяти сохранились лишь эти строки стихотворения, которое когда-то давно он читал кому-то вслух — а может, это ему читали? — и смысл которого понял еще тогда, смолоду. Как же давно он не читал стихов! В газеты и то заглядывает редко. Может, оно и к лучшему, а может, и нет…

Вздохнув, он снова принимается косить. «И все же доволен я или нет? Побудительный жизненный стимул человека заключается в том, что он никогда не бывает доволен достигнутым… Но я-то по сути доволен: ведь меня заслали на смерть, а я вот жив. Жить, когда жить вроде бы не имеет смысла, — не в этом ли заключается глубочайший смысл жизни? Устоять — значит жить. Жить — в этом и есть смысл жизни».

Лучи осеннего солнца ласково греют спину; чувствуется, что время идет к обеду.

Пучком травы он вытирает косу и идет к краю поляны. С утра он повесил там свою торбу на нижнем высохшем суку толстенного дерева. Он достает из торбы солдатский котелок — старую, закопченную посудину с вмятинами по бокам — и медленно бредет вниз, к реке.

У края поляны начинается крутой спуск к берегу. Здесь верхушки деревьев кое-где ниже уровня поляны и открывают глазу холмы на противоположном берегу и высвеченные солнцем озимые всходы; молодые, полные жизни зеленя вселяют надежду на будущее… Но напрасно было бы выискивать змеящуюся серебристую ленту, какою в других краях предстает река с вершины холма. Лишь темные, густые заросли кустарника дают понять, что сокрытая под их сенью речушка несет свои воды далеко-далеко, в иные миры…

Спустившись с крутизны, которая со времен ледового периода только-только успела покрыться кое-какой растительностью, человек попадает в заболоченное место, где ели уже не встретишь, лишь березу, чахлые сосенки да разный кустарник. Ямы с застойной водой и вывороченные с корнем болотные осины делают дорогу непроходимой. Временами казалось, будто уже удалось выбраться на лужайку, свободную от кустарника и поросшую лишь камышом и осокой, где легче будет пробраться к реке. Однако при первом же шаге нога с хлюпаньем вязнет в болоте. И вновь приходится пробираться сквозь чащобу, перелезать через бурелом, проползать на четвереньках под зарослями кустарника, петляя ведущей к водопою звериной тропой. Это верный способ попасть к воде любому таежнику: и рыбаку, и бабам, идущим по ягоды, путнику, которого томит жажда.

Но вот человек снова чувствует под ногами место посуше. Здесь среди кустарника кое-где возвышаются темные ели и трава выше болотной осоки. Тропа, ведущая к водопою, исчезает; такое впечатление, будто, обходя заросли и болото, человек сбился с пути и, повернув к пологой долине, очутился в стороне от реки. Он делает несколько шагов, желая удостовериться, так ли это и в какую сторону теперь податься. Но эта сухая полоска под ногами и есть берег: неожиданно, в двух шагах впереди, блеснула полоска воды.

Чарующий, ничем не тревожимый покой. Движения воды совершенно не заметно, так что нельзя определить, в какую сторону течет река; обрамленная кустарником излучина кажется озерцом. Один-единственный желтый лист березы с бесплотной легкостью плывет на поверхности воды, и не поймешь, ветерок ли гонит его или относит течением. Лишь ниже по реке, за поворотом излучины, где путь течению преграждает упавшее огромное дерево, слышится негромкое журчание воды. Ни ветерка. В сонной неподвижности застыли и на берегу, и отраженные в водном зеркале кусты с провисшими от ягод ветками: тут и лиловатые плоды шиповника, красная и иссиня-черная смородина, темно-багровая дикая вишня. Позади всего этого великолепия выстроились пирамиды черных сосен.

Согнувшиеся под тяжестью плодов, нетронутые ветви яснее ясного говорят, что этой осенью здесь не ступала нога человека, а может, человек вообще никогда не забредал в эти места… Ну, а красоты их наверняка ни разу не касался людской глаз, никогда не упивался ею. Ведь здесь человек лишь выбирал место для следующего шага, замечал ягоды лишь на ближайшем кусте, сосредоточивая свое внимание на поплавке, выжидая, когда клюнет рыба. Он либо хотел утолить жажду, подобно серне, либо сторожил в засаде, точно волк.

Здесь никто сроду не взглядывал на небо. Взгляд не поднимался даже до высоких верхушек сосен, не всматривался в облака и тучи. Гроза заставала врасплох очутившегося тут человека.

Этот заповедный уголок всплывает из глубин памяти лишь позднее, когда нахлынут мечты о русалках и благодетельницах — золотых рыбках, о заколдованном месте, хранимом за семью печатями. Когда сам рассказываешь сказки или слушаешь их. В сказках герою положено пройти через семь испытаний, и выстроившиеся позади кустов кедры с темно-зеленой, чуть ли не черной хвоей, подобно отряду суровой стражи, оберегают этот зачарованный мир… Сама природа выставила поистине семикратную охрану: поваленные деревья, болотная топь, шипы и колючки, кустарниковые чащи, переплетенные корни, полчища комаров, тучи мошки. И прежде чем ему удалось сюда пробраться, каждый страж норовил уколоть его, поранить побольней, напиться кровушки.