Чтение онлайн

До чего только не додумываются иные изверги, но один родитель, похоже, перещеголял всех: засунул голому сынишке перья в задницу и, пока тот орал от боли и подпрыгивал на месте, точно петух, снимал все на камеру. Наверное, вообразил себя Спилбергом или Тарантино, идиот.

На взгляд, не мой — Лысенкова, получилось смешно, и эти жуткие кадры можно увидеть в каждом новом выпуске — уже в качестве заставки. Наверное, не одного Лысенкова это веселит, но лично я, будь моя воля, всю башку расколошматил бы видеокамерой тому кретину, который все это придумал и заснял. Пусть тогда бы посмеялся.

И сейчас было то же самое: под развеселую музыку карапузы, которые едва научились ходить, спотыкались, ударялись и падали со стульев на пол, со столов — на швейные машинки, с велосипедов — в лужи. Осталось еще подстроить и заснять, как какой-нибудь голенький малыш падает со стога сена на вилы, и это, наверное, было бы смешнее всего.

Мне так и хотелось закричать:

«Остановитесь, подонки! Что вы делаете? Это же не куклы, а дети, ваши родные, любимые дети! И им больно, больно, больноооооооо!..»

Я не закричал, да и кто мог бы услышать? Вместо этого переключился на другую программу, где мне предложили постирать брюки не дорогим порошком, а дешевой «Досей», пожевать после еды «Орбит без сахара» и засунуть в трусы тонкую «Олдэйз-ультра».

Я выключил телевизор и лег спать.

Мне приснилось, будто я умер. Лежу в гробу, который почему-то наполнен водой, и я весь мокрый.

Крышки нет. Я привстаю, держась за края гроба, и хочу посмотреть на людей, которые пришли меня хоронить. Вокруг — ни одного человека. Я смотрю вниз и вижу, что гроб мой болтается черт знает где, в какой-то пустоте, и не видно ни земли, ни облаков — лишь какая-то однообразная и страшная пустота.

Мне становится тоже страшно. Я — голый, и от горла до самого паха тянется уродливый шрам, и мне ясно, что это постарался патологоанатом, проводивший вскрытие. Ноги у меня в воде, и пяткой я будто бы затыкаю дырку в гробу, — убираю пятку, и вода уходит. Мне тоже хочется куда-нибудь уйти, убежать куда угодно, хоть к черту на рога, хоть на раскаленную сковороду, куда угодно, лишь бы не находиться в этой пустоте, но долго, очень долго, как мне кажется, я ничего не могу поделать и вынужден голышом сидеть в своем мокром гробу, слушать тишину и разглядывать шрам на своем теле — нитки, которыми стянута грудь, грубые и очень толстые.

Потом нитки будто бы расходятся, сгнив в одно мгновение, и из моей разверзшейся груди начинают выползать пауки — тысячи, сотни тысяч… Заполнив гроб, они, шевелясь, переваливаются через край и тысячами падают в пустоту. Я хочу прыгнуть за ними следом, но меня не пускает оставленная пауками паутина, и тогда я начинаю ее рвать. Избавившись от пут, выпрыгиваю из гроба и падаю вместе с пауками в бездну, а потом вдруг вижу, что это не пауки, а мертвые малыши.

Мне захотелось плакать…

Когда я проснулся, на моих щеках действительно были слезы, слезы по мертвым малышам…

Утро едва начиналось. Притащившись со своей лопатой чуть свет на дачную остановку, я ничем не отличался от других людей. Вокруг было полно пенсионеров с мотыгами, лопатами и большими корзинами в руках. И одеты все одинаково: зеленого цвета ветровки, резиновые сапоги, детские панамы или фуражки с разноцветным козырьком. На мне были джинсы, зеленая ветровка, а на голову я напялил широкополую соломенную шляпу, которую отыскал в шифоньере. Дачник получился хоть куда.

Народу было много и, когда подкатил первый дряхлый «Пазик», пенсионеры атаковали его с такой решительностью, что я, оказавшись в сердце толпы, был беспомощен, как младенец. Меня швыряли из стороны в сторону, пихали локтями и мотыгами, наступали на ноги, а потом оказалось, что автобус уже закрыл дверь, прищемив какую-то старуху, и уехал. Кто-то здорово долбанул меня металлическим ведром по колену.

Когда подъехал следующий автобус, я действовал решительно и бесцеремонно, как все: наступал кому-то на ноги и вовсю работал локтями, пробираясь к заветной двери. На остановке кто-то закричал:

— Дикари, создайте очередь!

Никто ему не ответил. Очередь никто не хотел создавать, все хотели уехать прямо сейчас.

В салон я ворвался как победитель, потрясая лопатой, словно окровавленным мечом, которым только что сносил головы своим врагам, — шляпу мне нахлобучили на глаза. Еще оставались свободные места, и я сел сзади у окна. Я поправил шляпу, а лопату поставил между ног.

Рядом со мной сел дедушка в очках и, неодобрительно покосившись на лопату, сказал:

— Рано еще картошку копать.

Я ничего ему не ответил.

Автобус оказался еще дряхлее, чем предыдущий. Это стало ясно, когда водитель кое-как, с ужасным треском, врубил первую передачу, и мы тронулись.

— Поехали! — засмеялся какой-то мужик в салоне, очевидно, подражая Гагарину в момент старта. Рессоры безжалостно скрипели.

Через десять минут отчаянной тряски салон наполнился пылью и дымом — приходилось терпеть, потому что ни окна, ни два люка на крыше не открывались.

Чтобы нам не было скучно, водитель включил магнитолу, которая тянула ленту и никак не могла переорать буханье подвески, скрип рессор и рев мотора. Водитель прибавил громкость, и я разобрал, что это за песня — старинная, как сам автобус. «Миллион алых роз» в исполнении Аллы Борисовны. Когда начинался припев, сквозь весь этот оглушительный рев и скрип мне слышалось вместо «алых роз» — «мертвецов»:

В окно я не видел мертвецов, лишь иногда попадались ржавые памятники на обочине, там, где когда-то произошла авария и погиб человек. Но здесь, в салоне дряхлого автобуса, сидели потенциальные мертвецы — все без исключения. Я вдруг подумал, что мы, пенсионеры с мотыгами, водитель автобуса, старик в очках и я в дурацкой шляпе, обречены. Мне сделалось неуютно. Кому охота, интересно знать, ехать в автобусе, наполненном трупами стариков? Никому, даже мне, хотя в будущем я тоже мертвец.

Рано или поздно, но каждый из этих дачников, одуревших от жары и пыли, обязательно умрет, — кто-то, может быть, уже завтра или сегодня вечером. Дело нехитрое: шибанет инсульт или автолихач проедет колесом прямо по голове, и через пару дней отправишься вместо дачи прямиком на кочкарник.