Чтение онлайн

В конце концов он их вызвал сам. Сдаваться было страшно.

– Мы пока в работе, – честно сказал Антон.

– Когда будете готовы?

Антон бросил взгляд на товарищей:

– Нужен еще месяц.

Филиппыч покачал головой и посмотрел на них с сомнением:

– Ну что, будете яйца нести или пора под нож?

– Мы бы выбрали яйца, – сказал Кира, помолчав.

– Ну так несите. – Голос Филиппыча вдруг изменился, стал тихим и ровным. – Вы что, с пустыми руками ко мне пришли?

Непонятно, что произошло, но коленки стали ватными.

– Нам нужно кое-что доделать, – неожиданно сказал Антон. – Почти все готово. Просто не хотелось показывать полуфабрикат.

– Детский сад, – вздохнул Филиппыч. – Доделаете к понедельнику. Жду вас в двенадцать. Иначе пойдете к Николаю Николаевичу.

Белка достала пригласительные на выставку художников-модернистов, куда ломилась вся Москва. В газетах про нее не писали, поэтому ломились с удвоенной силой.

Все фойе Дома кино было забито модной публикой, пришло много знаменитостей, тут и там звучала иностранная речь.

– А когда-то тут был клуб каторжан, – задумчиво сказал Кира. – Дом каторги и ссылки.

– Интересно, зачем им клуб-то был нужен? – удивился Петя. – Опытом делиться?

Он посмотрел на нарядных людей вокруг и попытался представить себе, как это могло выглядеть. На мгновение все предстали перед ним в арестантских робах и колпаках в полоску.

– Тут и музей должен был быть. Планировалось воссоздать казематы Петропавловки и Шлиссельбурга. В тридцать пятом все свернули.

– Дурацкая идея. Зато теперь, я вижу, тут другой музей, – нахмурился Антон, оглядывая картины. – Казематы по кому-то явно плачут.

То, что висело на стенах, было действительно очень странным.

– Абстракционисты, – предупредила Белка. – Такого вы еще не видели.

Фамилии художников ни о чем Пете не говорили: Рябичев, Шорц, Жутовский… Но он сразу определил их в толпе, те держались особняком, многие были с бородами, длинными волосами, мрачные и молчаливые. Как ссыльнокаторжные.

Разошлись по выставке. Некоторые картины почему-то Петю не отпускали.

Сначала он простоял у «Портрета девушки», она явно с чем-то боролась в жизни и пока проигрывала. «Вольск» давил обреченностью и ужасом – пейзаж с бесконечной вереницей труб, затянутый желто-серой пылью. Даже «1917» тут был особенным: пугающим и непонятным. Петя сразу инстинктивно отошел от него, но потом вернулся и долго не мог уйти.

Через полчаса встретились в буфете. Антону все активно не понравилось, и в выражениях он не стеснялся. Он заметно нервничал, понедельник наступал послезавтра, и вместо того, чтобы попытаться хоть что-нибудь придумать для Филиппыча, они пошли черт-те куда смотреть эту мазню.

Вера стояла задумчивая – похоже, увиденное ее тоже не особо взволновало. Они что-то обсуждали с Катей, та была в новом платье, от которого окружающие мужчины впадали в легкое оцепенение.

Белка сновала между столиками, то и дело с кем-то здоровалась и очень живо общалась. Наконец она подошла и к ним, держа за руку какого-то молодого парня в дымчатых очках, по виду иностранца.

– Ну как вам?

– Интересно, – честно сказал Петя.

– Они все из студии Элика Билютина. Ужасно модные.

– И кто такой этот Элик? Имя какое-то странное, – недовольно сказал Антон. – Еврей, наверное?

– Итальянец, – успокоил его Кира.

– И что он тут делает?

– Его тут мама родила, Антоша. Сразу после революции. Его отец приехал сюда коммунизм строить, а влюбился в москвичку.

Белка взяла под руку своего иностранца и улыбнулась:

– Был Микелле Беллучи, а стал комиссаром Михаилом Билютиным. Но его быстро расстреляли, – вздохнула она. – Скупал реквизированные картины из дворцов. Правда, коллекцию не тронули, сыну все досталось.

– Неплохо, – сказал Антон. – Теперь понятно, как к нам этот Элик затесался.

– Он вообще-то воевал, – вдруг заговорил дымчатый очкарик. – У него легкое прострелено, и левую руку чуть не отняли. А рисовать он стал уже после войны. Полное имя – Элигий, в честь святого, покровителя художников.

Несостоявшийся иностранец с осуждением оглядел компанию и отошел к «ссыльнокаторжным».

Белка посмотрела на часы:

– Ну все, уходим. А то не попадем никуда.

Очередь их не пустила. И Петя ее прекрасно понимал. Всякий раз, когда в это время он оказывался в начале улицы Горького, он видел толпу людей, часами ждущих открытия. Внутрь попадали только те, кто стоял самыми первыми.

У кафе «Молодежное» был особый статус. Его открыли прошлой осенью, в дни съезда, возможно даже, чтобы показать иностранным делегациям или журналистам – есть, мол, у нас и такое. Днем это было обычное кафе, с салатом, сосисками, пирожными «эклер» и сухим вином. Но вечерами оно превращалось в настоящий джазовый клуб.

Белка велела ждать ее в стороне, по-деловому подошла к витрине и постучала монеткой. Штора отворилась, кто-то стал делать ей какие-то знаки. Она кивнула и повела всех во двор, к служебному входу. Там их встретил худой парень, весь в черном, они куда-то пошли, сначала через кухню, где на них страшно ругались, потому что они были в пальто и шапках, а потом через подсобки попали прямо к гардеробу.

Помещение было длинным, как кишка, и не очень удобным, сидячих мест было совсем немного. Парень, которого звали Алекс, усадил их за «музыкальный» столик, стоящий в нише у окна.

Заказали мороженое и сухое вино – «Фетяску», на этикетке аист улетал куда-то вдаль с гроздью винограда в клюве.

– Красиво зашли, – улыбнулся Кира.

– Тут в основном свои. Члены Совета, друзья, весь наш актив, – пояснил Алекс. – Ну и, конечно, те, кто хоть раз здесь выступал. Но это и хорошо, лишних нет, публика подготовленная.

– Ну ладно мне рассказывать, – махнула рукой Белка, – тут полно «блатных». Кто достать что-то может или устроить. Нужные люди.

Все столики скоро заполнились, Алекс поднялся на сцену и взял саксофон. Появились другие музыканты, быстро настроились и заиграли.