Чтение онлайн

Он же по поручению императора составил своеобразный научно-организационный проект «Академии наук и курьезных художеств». 13 января 1724 г. Петр подписал в Сенате «Опреде-ление об Академии». 22 января в Зимнем дворце с участием императора состоялось еще одно заседание Сената, на нем вновь обсуждали организацию Академии. Наконец 28 января 1724 г. Сенат на основании рассмотренного Петром «Проекта положения об учреждении Академии наук и художеств», им, кстати, так и не подписанного, издал Указ об учреждении Академии наук [76] . Этому документу суждено было остаться в истории Академии наук всего лишь «проектом», и до 1747 г. Академия жила по сути без Устава, полагаясь лишь на монаршую милость да подчиняясь блажи и прихотям академических чиновников.

И все же любопытны те мысли «Проекта», которые легли в основу жизни Академии наук, ибо хорошо известно, что начальный импульс является наиболее долгоживущим, а время показало, что избранные Академией приоритеты оставались таковыми, почти без всяких изменений, без малого два столетия.

Согласно «Проекта» 1724 г. Академия провозглашалась “собранием ученых и искуссных людей”, они должны заниматься только наукой, а об “учении протчих никакого попечения не имеют” [77] . Этот параграф оказался на поверку чисто «бумаж-ным», ибо, во-первых, Академия стала не “собранием”, а государственным учреждением с жесткой чиновной регламентацией, а, во-вторых, организация в составе Академии наук гимназии и университета сделала последнюю декларацию абсолютно нереалистичной.

Помимо этого, «Проект» декларировал, что российская Академия пойдет своим путем, ибо нельзя “здесь следовать в протчих государствах принятому образу, но надлежит смотреть на состояние здешнего государства как в разсуждении обуча-ющих, так и обучающихся, и такое здание учинить, чрез которое бы не токмо слава сего государства для размножения наук нынешнем временем разпространилась, но и чрез обучение и роз-пложение оных польза в народе впредь была” [78] .

К параграфу, обязывающему каждого согласившегося от-правиться в Россию ученого захватить с собой одного – двух учеников, Петр собственноручно приписал: “Надлежит по два человека еще прибавить, которые из словенского народа, дабы могли удобнее русских учить, а каких наук написать имено” [79] . Однако это указание монарха, особенно в первые годы, выполнить было нелегко – русские дети весьма неохотно шли постигать азы науки.

В феврале 1724 г. русским послам в Европе рассылается «Краткий экстракт» проекта Блюментроста. Цель одна – ознакомить Европу с намерением России и подобрать научные кадры для Академии.

Следует сказать и об источнике финансирования Академии. На том же «Проекте» Петр I сделал весьма симптоматичную запись: “Доход на сие определяетца 24912 рублев, которые збираютца з городов Нарвы, Дерпта, Пернова и Аренсбурха, таможенных и лицентных” [80] . Как это понимать? Упомянутые четыре города отошли к России в итоге Северной войны. Это были пограничные города. Через них шла внешняя торговля и таможенные сборы оказались единственным финансовым источником, который российское правительство направило на содержане науки. Конечно, для оплаты труда первых 11 сотрудников Академии эта сумма была вполне достаточной, а ее происхождение принципиальной роли не играло, но сам расклад бюджета на 1725 г. весьма показателен: из 9 млн. 140 тысяч 900 рублей лишь 100 тысяч шло на Академию наук, Морскую академию, все виды школ и Медицинскую канцелярию [81] , наглядно фиксируя ставшее устойчивым пренебрежение государства к отечественной культуре, образованию и науке. Со времен Алексея Михайловича военные расходы составляли до 95 % российского бюджета [82] , а его сын, впервые столкнувшись с необходимостью прямых затрат на науку, связал их с доходной частью бюджета, поставив жизнь Академии наук в зависимость от дееспособности таможенной службы.

Два слова о проекте Л.Л. Блюментроста. Он прекрасно знал ситуацию в стране, а потому в своем проекте Академии наук предусмотрел, что она станет не только высшим ученым учреждением, но и высшим учебным заведением, да еще и гимназией для отроков. (Блюментрост объединил три разнородных учреждения по одной причине-так дешевле). Поэтому несколько первых десятилетий (до 1766 г.) Академия наук была Академией только по названию, функционировала она как своеобразный научный инкуботор с замкнутым циклом обучения.

В гимназию набирали детей с 6 лет. Клюнув на щедро раздаваемые обещания, многие родовитые семьи направили в Академию своих чад. Но уже вскоре наступило горькое разочарование: “Грубость и надменность преподавателей охладили в обществе охоту отдавать туда своих детей, так что туда начали поступать дети солдат и т.п.” [83] . Стали брать с родителей подписку, что они от своих детей “вовсе… отказываются, и ни под каким видом впредь требовать не будут” [84] . Понятно, что социальная планка обучавшихся в этой гимназии резко понизилась, там в основном числились дети из бедных семей да из духовных семинарий. Невысокого мнения об этой гимназии был и М.В. Ломоносов. Состояние большей части учащихся он оценил как “бесполезное”. “В школы приходили в бедных рубищах, претерпевали наготу и стужу и стыдно было их показать посторонним людям. При том же пища их была весьма бедной и один иногда хлеб с водою. В таких обстоятельствах наука мало шла им в голову” [85] .

Академическая гимназия открылась в 1726 г. Набрали в нее 112 человек. Затем число обучавшихся в ней стало резко падать. В 1727 г. в гимназии осталось 58 человек, в 1730 – 15, в 1731 – 29, в 1732 – 22 человека.

И все же через эту гимназию прошли многие русские академики XVIII столетия: С.П. Крашенинников (академик с 1750 г.), С.К. Котельников (с 1756 г.), С.Я. Румовский (с 1767 г.), И.И. Лепехин (с 1771 г.), П.Б. Иноходцев (с 1779 г.), Н.Я. Озерец-ковский (с 1782 г.), В.М. Севергин (с 1793 г.), Я.Д. Захаров (с 1795 г.) и ряд других. Напрашивается, кстати, такая мысль: попадание русских ученых в Академию наук в первые десятилетия ее существования прямо зависело от плачевного состояния академической гимназии. Шли бы там дела лучше, многочисленные иностранцы, составлявшие в XVIII веке значительную долю интеллектуальной элиты России, конечно, обучали бы своих детей в этой гимназии и русским было бы сложно попасть не только в штат Академии, но даже и в гимназию.

Не лучше было и в академическом университете. Там функционировало три факультета: юридический, медицинский и философский. Студентов было мало, число профессоров зачастую превышало число студентов, а потому деление на факультеты оказалось номинальным – просто профессора по очереди всем сразу читали свои лекции каждый по своей специальнос- ти [86] . К тому же невежество и безразличие к делу многих прибывших из-за границы профессоров – вот главное, что определяло атмосферу в этом академическом университете. Кстати, уже вскоре стало ясно, что занятие наукой – дело не перспективное: должностей никаких не сулило, в глазах света не возвышало. Общественное мнение науку не жаловало. Отсюда и отношение к ней даже со стороны тех, кто был призван учить и научаться этому ремеслу. Именно ремеслу, ибо наука в России сразу стала пониматься как разновидность рутинного ремесла, но ремесла явно не престижного. Даже через 20 лет после открытия Академии наук М.В. Ломоносов ее университет ни в грош не ставил [87] . Он писал, что даже в 1758 году “при Академии наук не токмо настоящего университета не бывало, но еще ни образа, ни подобия университетского не видно” [88] . Даже в конце XVIII века обучали в этом университете «индивидуально». Причина простая – ничтожное число студентов [89] .

Наконец, в научной части Академии Л.Л. Блюментрост предусмотрел три класса (Отделения, как бы мы сказали сегодня): математический, физический и гуманитарный. Первые два включали по 4 кафедры (по 4 вакансии академика), последний-три. Желающих отправиться в неведомую Скифию, пусть и на «довольное жалованье», найти было не просто. В феврале 1725 г. всем русским послам вновь были отправлены специальные указы, обязывающие их продолжить поиск ученых, причем таких, “чтоб по своим контрактам, без сумнения, следовали сюды, для которых здесь все потребное уготовление учинено, и будут содержаны у нас в особливом нашем призрении” [90] .

В 1725 г. штат Академии был заполнен. В Петербург прибыли: из Германии Г. Байер (занимал кафедру греческих и римских древностей в 1725-1735 гг.), Г. Бюльфингер (логика и метафизика, 1725 г.), И. Дювернуа (анатомия, 1725 – 1741 гг.), Хр. Мартини (экспериментальная физика, 1725 г.), И.-П. Коль (кра-сноречие и церковная история, 1725-1727 гг.), Бекенштейн (пра-во, 1725-1735 гг.); из Швейцарии – Я. Герман (высшая математика, 1725 – 1730 гг.), Н. Бернулли (механика, 1725-1726гг.), Д. Бернулли (физиология,1725-1730 гг.) [91] . Кроме того, на должность конференц – секретаря – историографа определили математика Хр. Гольдбаха да назначили двух адъюнктов: И. Вейтбрехта и Г. Миллера. Библиотекарем (по сути ученым секретарем) Академии был приставлен И.-Д. Шумахер. В начале декабря 1725г. Сенат назначил Л.Л. Блюментроста первым президентом Петербургской Академии наук.

Понятно, что у каждого приглашенного иностранца была своя «история», своя причина поменять благоустроенную, но неуютную лично для него Европу на никому неведомую Россию. А уже в Петербурге выяснилось – кто из них прибыл для занятий наукой, а кто за легким заработком. Как отмечается в «Истории Академии наук СССР», среди объявившихся в Академии иностранцев “попадались иногда и самозванцы, и явные бездельники, и авантюристы” [92] .

Уже в 1727 г. в штате Академии значилось 84 человека, из них 17 академиков (тогда они назывались профессорами), в 1735 году штат вырос до 158 человек, зато число академиков упало до 14 человек.