Чтение онлайн

Революционная власть, конечно, обречена, ибо состояние революции неизбежно временно, но важно, чтобы переход от революции к нормальному государственному бытию совершался в рамках государственности и не привел к распадению страны. Во Франции возрождение шло именно таким путем. Угрожавшая, как ныне у нас, анархия была задавлена в корне и пребывала в «подмороженном состоянии» до тех пор, пока общее улучшение хозяйственной жизни страны не ликвидировало ее уже окончательно и органически.

Все дело в том — удастся ли центральной власти политическими успехами парировать экономическое разложение и «продержаться» до начала материального оздоровления, следующего за политическими успехами. Между прочим, эту проблему очень четко отметил Ленин в одном их своих недавних интервью.

Еще рано опускать руки. Многое будет зависеть от нас самих. Столь же ошибочно заранее покоряться угрожающей погромной волне, столь преступно ее провоцировать. Ее нужно предотвратить, с нею нужно бороться, пока есть надежда на победу, бороться — во имя русской культуры, во имя русского народа, и прежде всего во имя Великой России.

1

Чем определеннее выясняется идеология южно-русского движения ген. Врангеля, тем отчетливее становится страшная истина:

— Это не что иное, как движение великого отчаяния и потрясающего неверия. Его вожди потеряли веру в Великую Россию.

Помню, когда в прошлом году союзники намекали Омску и Екатеринодару на необходимость декларировать окончательное признание Эстонии, Латвии и прочих вырезанных из живого тела России кусков, — с какой твердостью были парированы эти намеки!

Тогда жив был лозунг русского величия, и с ним обращались, как с действительной святыней, завещанной и врученной нам веками. И как ярко, как целостно вылилось это национальное миросозерцание в горьких словах адм. Колчака о золотом запасе уже в последние, роковые дни:

— Если наше золото будут требовать союзники, им я его не отдам… Пусть лучше достанется большевикам…

Все мы помним также, как исключительно щепетилен был в этого рода вопросах генерал Деникин. Его достойное отношение к Петлюре, румынам, его решительный отказ признать отторжение Кавказа…

При всех своих бесконечных недостатках, при всей роковой уродливости своего быта, это было движение, верное Великой России, впитавшее ее дыхание всеми фибрами ее идеологии. Будучи окраинным, оно ни минуты не было локальным, провинциальным.

«Оттого оно и не удалось». Может быть. Возможно (хотя, признаться, и весьма маловероятно), что ценой забвения всероссийских задач оно ухитрилось бы кончиться удачнее. Отказавшись от идеи единства и целостности государства, оно, быть может, обеспечило бы себе поддержку кое-кого из ненавистников или завистников России, а также предохранило бы себя на время от внутреннего недуга, обусловленного необходимостью воевать. Но вместе с тем оно бы отказалось от самого себя, от собственной природы. Оно не захотело этого, предпочитая гибель предательству своей идеи.

И в этом своем решении оно не погрешило нисколько и против требований реальной политики. Ибо реальной целью его стремлений не могла быть Россия раздробленная и обессиленная, Россия «бесхвостая», как конь в памятнике Паоло Трубецкого [92] . Отречение от идеи всероссийского государственного могущества, в силу создавшихся международных условий («международные гарантии»), было бы тем самым и отречение от его факта. Красному империализму большевиков русские патриоты, верные себе, с открытым забралом противопоставляли традиционный лозунг «великой и единой России». Они не могли и не хотели иначе. Во имя спасения своей политической жизни они не хотели жертвовать ее смыслом.

И «прежний Устрялов», «теоретический столп омского разбоя» (как его называли слева), вглядываясь в политическую обстановку, имел полное основание с радостью констатировать ровно год тому назад:

— Расколотая внутренней гражданской войной, Россия едина в одном: — в державной широте своих стремлений, в своей напряженной воле к жизни и к власти… Удельно-вечевой период русской революции кончился («Русское Дело», 10 и 18 октября).

2

Прошел год. Какая разительная и трагическая перемена! Воистину, настали сумерки русского национализма, не выдержали испытаний «нервы» патриотов, и ради борьбы с большевистской диктатурой они отреклись, отказались от Великой России! Опустошили они свою душу, смутились сердца их, удрученные страданиями ближних и своими собственными…

Окончательно выясняется, что вновь народившееся белое движение идет под лозунгами, диаметрально противоположными прошлогодним. «Областничество», «самостийность», «федерализм», «плебисциты» и даже, увы, — территориальные уступки иностранцам за вмешательство в нашу гражданскую войну… [93]

Это — «реальная политика»? Нет, это скорее — судорога отчаяния, подменяющая самую цель политических стремлений. Это — плоды сердечной пустоты, сменившей былое воодушевление, «линяние» национальной души, в муках теряющей чувство жизни и веру в себя, «роняющей перья и влекущейся вниз», как говорил в «Федре» старый Платон…

Жутко. Жутко, что гаснет огонь большой государственности, римский «Алтарь Победы», вытесняемый лампадками мелким «домашним богам», «пенатам и ларам», «семейному уюту», патриотизму колокольни: — «мы вятские», «мы донские», «мы сибирские», «а мы свободный Кавказ» и т. д. А России нет. Нет Единой России — понимаете вы ужас врангелевской политики?!.. И в том, что ее нет, выдаются «реальные гарантии» союзникам.

Не будем вдаваться в оценку врангелевского диагноза. Не будем возвращаться к старой одиозной теме — трепещет ли сейчас хоть где-нибудь русское великодержавие (довольно уж об этом говорилось). Отметим лишь, зафиксируем самый диагноз.

А он ведь именно таков. Сам врач это признал, и фельдшера его повторяют. «Не до жиру, — быть бы живу». Пусть вызволяют хоть румыны, хоть поляки, хоть финны, «хоть сам чорт», — хоть за Бессарабию, хоть за Великую Польшу, за что угодно. Пусть каждая окраина довлеет себе (или соседям). Пусть каждая деревня стоит за себя. Забудем «мистические кремлевские сны», уйдем в свои хаты…

Да не подумают, что я хочу упрекнуть наше нынешнее белое движение в умышленно «бесчестной или преступно легкомысленной» раздаче русских земель, в каких-либо корыстных мотивах «классового» или иного порядка. Вульгарные аргументы «от экономического материализма» мне и здесь, как везде и всегда, органически чужды: — не материя, а дух в конечном счете правит историей. И я не сомневаюсь, конечно, что с великой душевной болью творят свою новую политику наши противобольшевистские вожди, мучительно сознавая всю неизбывную тяжесть лежащей на них исторической ответственности..

Источник их нового курса — в разочаровании, в потере веры. Потерпев крушение, они решили, что рухнула самая идеология «единой и неделимой»… Ну, если не навсегда, то надолго, — по крайней мере, «на десятилетия». И они уже считаются с этим, как с грустным фактом, они уже духовно согласились с ним. Их разочарование несравненно глубже и страшнее, нежели тех, кто осуществление старой, бесконечно дорогой идеи готовы искать хотя бы в красном империализме, богатом изъянами, но по-прежнему неизменном «в державной широте своих стремлений, в своей напряженной воле к жизни и к власти».