Чтение онлайн

Так ли это? Если так, то формула «неонэп», очевидно, имеет достаточно оснований быть выдвинутой и защищаемой. Но все-таки не следует еще разочаровываться насчет «динамичности» и поддаваться психологически естественной «нетерпеливости» современников. Медленно зреют русские груши. Медлительна историческая походка нашей матушки-Руси…

(После статьи «Кризис ВКП»)

Если угодно, «смена вех» была «белым Брестом». Или, пожалуй, еще лучше — «белым нэпом». Наличие встречного «советского нэпа» обеспечило довольно прочное сосуществование обеих моментов в нынешней русской жизни. И там, и здесь — была «тактика». Но для политики «тактика» есть нечто содержательное, существенное, «принципиальное». «Эволюция тактики» в известном смысле есть неизбежно «преображение всего облика». Нельзя при этом отрицать, что «белые» элементы, как формально побежденные, подверглись эволюции в большей степени, нежели красные.

…А наши «непримиримые» все еще не вышли из своего «периода военного коммунизма»!..

Верхи белой эмиграции, «неукротимые в своей непримиримости», до сих пор словно не понимают, не чувствуют основного в советской действительности: «перемены личного состава» в государстве. Они судят обо всем невольно старыми масштабами. Конечно, оставшиеся «внутренние эмигранты» дают им обывательский материал, утверждающий их в их ошибках.

«Новые люди» чувствуют жизнь в корне иначе; и это — главное. Я вовсе не говорю, что новые люди — «окоммунизованы «в официальном смысле. Отнюдь нет. Думается, старая коммунистическая гвардия тоже не может не видеть в них, в некотором отношении, «иноприродной» стихии. Он сделаны совсем из иного, не дореволюционного теста, иная у них «социальная судьба». А ведь будущее — за ними.

Эмигрантам кажется, что приезжие из СССР выглядят «рабами». Но это и есть плод перерожденной психологии у «старшего поколения». Младшее не носит «зрака раба», но и его уху мало говорит эмигрантский «голос свободы», и его сердце закрыто для многих ценностей недавнего прошлого. «Люди устали от свободы — пишет на другом берегу один из людей нового времени. — Для взволнованной и суровой молодежи, вступающей в жизнь на утренних сумерках новой истории, есть другие слова, вызывающие обаяние гораздо более величественное. Эти слова: порядок, иерархия, дисциплина».

С недавнего времени «объединенная» группа упрямых эмигрантов — Мельгунов, Карташев, Рысс, Бурцев и другие — издает «для СССР» активно противосоветский журнал «Борьба за Россию». Там пишутся очень пламенные, подчас весьма литературные статьи. Но я уверен, что они глубоко чужды, далеки, недейственны для восприятия тех «новых людей», которым они предназначены, — новых людей, которые созрели в революцию (до 30 лет в настоящее время). Их сознание требует каких-то иных категорий и подходов. Их не прошибешь, а только раздражишь нашей старой интеллигентской моралью, нашими протестами, нашей слезой. Я это очень остро чувствовал во время своих двух поездок в Россию (в Москву и во Владивосток).

Красочную автобиографическую характеристику этого поколения «переходников» находим у советского поэта Сельвинского:

Напрасно эмиграция пытается монополизировать Пушкина: живи сейчас Пушкин, он был бы не с нею. Немыслимо даже представить себе Пушкина эмигрантом. Он был слишком гармоничен, чтобы не включить в себя революции, и слишком национален, чтобы отказаться от отечества. Не стал бы он — солнечный «фактопоклонник», лебедь Аполлона — злиться с бегунами и хныкать на судьбу за родным рубежом.

Вспоминается его письмо Чаадаеву в 1836 году:

— …Я далеко не всем восторгаюсь, что вижу вокруг себя. Как писатель, я раздражен, как человек с предрассудками, я оскорблен, но клянусь Вам честью, что ни за что на свете я не захотел бы переменить отечество, ни иметь другой истории, как историю наших предков, — такую, как нам Бог ее послал.

Шульгин, перейдя границу, все искал «печать страдания» на русских лицах, — и не нашел. Потом он убедился, что Россия вопреки его ожиданию жива и набирается сил: «я ожидал увидеть вымирающий русский народ, а увидел несомненное его воскресение». В некоторых местах его книги («Три столицы») чувствуются даже намеки на зарождающееся понимание основного: наличие нового человеческого материала, новой жизни, новой психологии. Но только намеки: ибо, впадая в размышления, он сейчас же, роковым образом, усаживается снова на своих привычных «коньков». И не видишь связи между его наблюдениями и его надеждами…

«Толстой был гениален, но не умен. А при всякой гениальности ум все-таки «не мешает»«(В.В. Розанов «Опавшие листья»).

Вспомнилось это по-розановски дерзкое, но в каком-то смысле и проникновенное замечание — за чтением «публицистических» вещей Бунина. Вот уж о ком действительно можно сказать: талантлив, но не умен. И если гений способен заставить забыть об уме, «не удостаивая быть умным», — то талант для этого уже недостаточен.

В морально-философской «публицистике» Толстого первым делом ощущаешь все же присутствие его гения. В публицистике Бунина — только отсутствие ума.

«Всякая власть объективно лучше, чем большевики». Что за безответственная, легкомысленная формула! Ну, а власть, воскрешающая удельно-вечевой период русской истории?..

Отпадение Украины, Кавказа, Сибири, обрывки большевизма там и здесь, кой-где реставрация «Февраля», самолюбование черновщины, жесты керенщины, кой-где «правая стенка» Маркова, офицерские шомпола, помещичьи реестры, пытки страхом и прочими вещами, «миллиард эмигрантов», радостное оживление иностранцев — и прочая, и прочая, и прочая…

Лучше? Веселее?

«Но этого не может быть. Этого не будет».

Это уже другой вопрос. Конечно, не будет, поскольку и не будет новой революции. Но, значит, не «всякая власть объективно лучше»? Значит, может быть и хуже?

«Но это лишь на короткое переходное время, а потом все образуется».

Опять: что за детская резвость, что за мотыльковая легкость мысли? Все равно, что пресловутые «две недели» большевизма… Почему, как, чем и кем образуется? Почему, наоборот, не развалится окончательно?

«Есть пути, которые кажутся человеку прямыми; но конец их — путь к смерти» — писал некогда мудрый царь Соломон (Притчи, 14).

Никак не могут излечиться от старой страсти к «великим потрясениям», к «прямым путям» политической хирургии! И кричат о борьбе вслепую, возводят борьбу в фетиш. Какая безотрадная, удручающая картина!.. И неужели 20 год ничему не научил!

Перефразируя старые слова, можно сказать:

«Контрреволюцию делали плохо. Но не в этом суть дела. Она не в том, как делали контрреволюцию, а в том, что ее вообще делали».