Чтение онлайн

Моя мать, Софья Гагарина, была старшей из шести детей. Двое из них умерли. Одного, двухлетнего Виктора, очаровательного белокурого ангела, мама хорошо помнила, хотя резче всего врезалось ей в память горе ее матери. Другая, Татьяна, умерла в возрасте семи лет в результате осложнения после удаления аппендикса, когда вся семья отдыхала в Биарице, во Франции. Моей маме было тогда десять лет, и она была потрясена и глубоко опечалена этой смертью, особенно после того, как ее гувернантка рассказала ей в подробностях, как тело сестры будет съедено в земле червями и как должна радоваться моя мама, что, по крайней мере, душа ее дочери пребывает с Господом. (Я до сих пор поражаюсь такой жестокости!) Моя мать боготворила своих родителей — красивую, нежную, ласковую мать и сильного, энергичного, бурного и талантливого красавца — отца. Отец ее хотел, чтобы его жена была блестящей светской дамой, в то время как она была счастлива дома, с детьми, музыкой и мирной жизнью.

С раннего детства Софья была очень близка со своими тремя сестрами и кузенами и кузинами Осоргиными. Один из них, Сергей, и стал впоследствии ее мужем. Софья была уязвимой, скромной, часто грустила, мучилась сомнениями и находила опору во внутренней силе своего мужа. Она не нуждалась в людях, в друзьях. Она не была особенно популярна среди своих современников, которые считали ее высокомерной, в то время как она была застенчивой и неуверенной в себе. Иногда на ее пути встречался человек, способный разглядеть богатую культуру и тонкость ее натуры, и тогда начинались разговоры, вопросы и споры о жизни и ее смысле, а мой отец под эти разговоры мирно засыпал над книгой.

Для нас, детей, она всегда находилась на том пьедестале, на который ее раз и навсегда поднял муж, никогда не переставая ее обожать и радуясь постоянно ее присутствию. Вести себя с ней следовало бережно. Она часто страдала мигренями, которые, как мне кажется, были на самом деле приступами депрессии, и неудивительно, ибо детство ее отнюдь не было безоблачным. Ее мать совсем молодой скончалась у нее на руках. В это же время отец ушел из семьи и женился на никому не известной женщине, от которой у него было двое сыновей. Моя мать никогда не имела никаких сношений с ними, а мы, дети, вообще ничего не знали о жизни дедушки. Мне эта история стала известна только тогда, когда у меня были уже свои дети! Всю свою жизнь моя мать с болью несла эти мучительные воспоминания.

Когда мой отец заболел, мама много лет ухаживала за ним и никогда не жаловалась. Все трое моих детей родились в доме моих родителей. Моя мать была прекрасной бабушкой, не жалея для внуков ни времени, ни любви, ни заботы. Она великолепно шила и вышивала, и у моих детей была прекрасная одежда, сделанная ее руками: платья с изящной вышивкой, дивные матросские костюмчики и даже зимние пальто. Она пережила моего отца на много лет и умерла в Нью — Йорке после нескольких инсультов. Моя младшая сестра, Соня Озерова, преданно ухаживала за ней все годы ее болезни.

Я с грустью вспоминаю маму. Она могла и должна была бы быть счастливее, если бы не многие раны, нанесенные ей жизнью, раны, оставившие в ее душе глубокие следы. Я уверена, что в Царстве Божием ее чистая душа, прожившая чистую жизнь, нашла мир и радость.

Мои родители поженились в Ялте 10 февраля 1918 года, прожили там два года и родили двоих детей. В это время в Крым приезжали самые разные люди, бежавшие от большевиков. С одними были семьи, с другими — мужья, некоторые женщины приехали одни со своими детьми. Общая судьба, общие испытания сплотили несчастных беженцев. Все они страдали, и больше всего — от отсутствия информации. Где красные, где белые? Где их мужья, сыновья, отцы, братья, сестры? И что будет дальше? Чего ожидать, к чему готовиться? Моему отцу пришлось прятаться, буквально играть в кошки — мышки с красными, которые, входя в Ялту, тут же начинали повсюду разыскивать остававшихся там белых офицеров. Женщинам и детям опасность не грозила, они преследовали только мужчин. Потом Красная армия отступала под натиском белых отрядов, а потом все повторялось сначала. Полный хаос!

Наконец мой отец с женой и двумя маленькими детьми, Михаилом и Мариной, погрузились на пароход, идущий в Константинополь. На том же пароходе в трюмах среди чемоданов и животных разместилось много семей. Среди них была одна, с пятью детьми, младший был на год старше моей сестры Марины, и эти два ребенка лежали рядышком. Этот мальчик был Андрей Апраксин, который двадцать пять лет спустя стал Марининым мужем!

Из Константинополя моя семья в конце концов перебралась в Италию и некоторое время жила в Кастельгандольфо недалеко от Рима. (Дом, принадлежавший моей матери, был позже приобретен Ватиканом и превращен в одну из его летних резиденций.) Из Италии, связавшись с семьей моей матери в Германии, они переехали в Баден — Баден, знаменитый немецкий курорт, популярный в девятнадцатом столетии у богатых русских, куда Гагарины часто ездили до войны ради целительных минеральных вод. У Гагариных была там прекрасная вилла, с картиной Рембрандта, коллекцией редких кружев и ценными высокими напольными часами мастерской краснодеревщика Чарльза Андре Буле. И теперь вся семья матери собралась на этой вилле.

Вскоре по приезде в Баден — Баден моя мать родила третьего ребенка, девочку Иулианию — меня. Меня назвали в честь святой Иулиании, одной из предков Осоргиных (она приходится мне прапра(14 раз)бабушкой) [ [5] ]. Это была чудесная святая: богатая замужняя многодетная женщина, она не покладая рук трудилась, чтобы во время голода накормить и спасти как можно больше людей. Она была благочестива, скромна, любила людей и умела молиться. Ее муж был военным. Когда Иулиания попросила его отпустить ее в монастырь, он напомнил о брачных обетах, и она подчинилась. Св. Иулианию очень почитают в нашей семье, она — настоящая наша семейная святая. В 1931 г. св. мощи прав. Иулиании попали в Муромский музей, а в 1989 г. рака со св. мощами была возвращена Церкви и перенесена в муромский Благовещенский монастырь, где была поставлена перед иконой Николая Угодника. В 1993 г. она была перенесена в Николо — Набережную церковь. Там я недавно приложилась к мощам нашей семейной святой. Меня очень тронуло, что прихожане радовались встрече со мной, Иулианией Осоргиной, которая любила нашу святую не меньше их самих.

Итак, мои родные поселилась на вилле в Баден — Бадене, но денег в семье было очень мало. Они продали Рембрандта как раз перед обвалом 1923–1924 г. (гиперинфляция и обесценивание немецкой марки), так что вырученные деньги потеряли в одночасье свою стоимость. Тогда они продали коллекцию кружев и часы Буле, а деньги поделили между моей мамой и ее братьями и сестрами. Плохое вложение денег в плохое время! Я мало что помню из жизни в Баден — Бадене. Помню, как в трехлетнем возрасте сидела на рояле и пела под аккомпанемент моего отца. Немецкая песенка «Ach du lieber Augustine, Augustine, Augustine» («Ах, мой милый Августин…») до сих пор звучит в моих ушах как напоминание о блаженстве детства, об устремленных на меня глазах отца, полных обожания. (Шестьдесят лет спустя я приехала на эту виллу вместе с сыном и его семьей. И я узнала колонны, окружавшие поместье, и узкую дорогу к дому, но больше ничего.)

И… мы отправились во Францию, где уже поселились многие члены нашей семьи. Ехали мы на поезде, и я помню, как на одной из станций мой отец пошел за водой. Поезд двинулся — и я закричала и хотела спрыгнуть с поезда, чтобы спасти отца.

Во Франции мои родители сняли виллу в Вирофлей, недалеко от Версаля, называвшуюся «Les Lilas» («Сирень»). И действительно, там было много сиреневых кустов, в которых было удобно прятаться. Родители решили открыть пансион, с обедами и т. п. В посты гостям выставлялись счета, в которых масло и молоко, необходимые детям или кому — нибудь иному, обозначались буквой «м», чтобы даже не произносить этих слов вслух. Из Германии с нами приехали некие «мусью и мадам» (так их называли), муж и жена армянского происхождения. Муж был поваром, любившим и умевшим готовить дорогие и изысканные блюда, а жена ему помогала и убирала дом. Жили они в маленьком уютном домике рядом с нашим и были в дружеских отношениях с моими родителями. Запахи их дома до сих пор живы в моей памяти и, встречаясь на моем пути, переносят меня в их жилище, куда меня отправляли ночевать, когда родители куда — нибудь уезжали: запахи готовящейся еды, чеснока, специй и духов мадам. Я храню эту память о тепле и уюте их дома.

Пансионеров было мало, но они хранили нам верность. Главное же — дом был открыт всем родственникам, которые проводили у нас дни и ночи (конечно, бесплатно и наслаждаясь роскошными обедами). Мой предприимчивый отец понимал, что должен как — то дополнять малый доход семьи, и пытался осуществлять различные проекты. Сначала он построил в саду коптильню для рыбы. Рано утром, пятичасовым поездом, он ехал в Париж, покупал свежую рыбу на Лез Аль [ [6] ], возвращался с мешком на спине, в котором извивались и безнадежно пытались выбраться наружу через дырку живые утри, и приступал к их копчению. Запах был ужасный, особенно страдала от него моя мать, у которой была аллергия на любую рыбу. Готовых угрей отец изящно упаковывал и продавал за гроши. Увы, это предприятие оказалось убыточным, и от него пришлось отказаться.

Потом мой отец установил огромную антенну в комнате, где мы, дети, обычно играли. Поворачивая ее, ему удавалось иногда ловить российское радио. Какое — то время он работал репортером в «Последних новостях», русской ежедневной газете в Париже. Это приносило очень мало денег, чаще всего вообще ничего, но для нас, детей, слышать голоса из России было невероятно интересно. Мы знали, что большевики и коммунисты — ведьмы, баба Яга, враги, зло. В раннем детстве я представляла себе их неграми с татуировкой и раскрашенными лицами, танцующими под глухой, страшный бой барабанов.