Чтение онлайн

– Спасибо! – огрызаются в ответ. – Я в курсе. Какого черта ты забыл у меня под дверью?

Мэтт хочет сказать, что сможет ответить на этот вопрос, только если его перестанут душить. Для этого он поднимает глаза и тут же проваливается на самое дно, потому что…

– Ох…

Да быть того не может…

Мэтт не представляет, как это толковать, но когда он поднимает голову и заглядывает в глаза девушки, то волк в груди издает тупой, противный скулеж, очень сильно похожий на скрип заржавевшей двери, и с хрустом откусывает кусок плоти от сердца.

И это кошмар, который тянет на тысячу по шкале от одного до ста.

Потому что так бывает только в книгах и старых сказках про оборотней. Потому что даже «Красная шапочка» в сто раз реальнее, чем та легенда, которая только что начала оживать прямо у него на глазах. И он не верит, но чувствует. Ощущает. Эта легенда течет у него по венам вместо крови и шепчет что-то на древней латыни. Черт, черт. Родинками на бледной коже, жарким дыханием в паре сантиметров от губ. Кусочками льда в глазах, дрожью по телу, сердцем, что суетливо колотится, пробивая ребра…

Сердце. Боже, это сердце.

Она твоя пара, Мэттью, мать твою, Сэлмон.

Этого просто. Не может. Быть.

Ребекка все еще давит на его шею пальцами, зло стискивая зубы, Мэтт уже любит беспорядок на ее голове и то, насколько горячие у нее руки.

Он в труху, он безнадежно, беспомощно и навеки…

А Ребекка не понимает ничего, просто злится, даже не подозревая, что только что вцепилась пальцами… нет, не в горло. В чужую жизнь. И держит ее в руках.

– Мэтт, – мама зовет его (откуда, господи-боже, она вообще взялась?) и мягко гладит по волосам. – Отпусти ее.

Но я ее не держу, хочет сказать он, но понимает, что держит. Не крепко и не грубо (хотя, дай волю – вцепился бы зубами, поставил метку, сделал своей), но все-таки цепляется пальцами за ее запястье, как будто не позволяет убрать руку от своей шеи. А Ребекка уже не смотрит зло, у нее в глазах непонимание и испуг. Волк ударяет хвостом по полу и рыкает на хозяина. Не пугай свою пару. Мэтт приподнимает уголок губ и говорит:

– Мам, она такая красивая.

– Что? – спрашивает Ребекка. Его Ребекка. Ребекка, которую нужно забрать себе. Навсегда.

– Да, милый, она красивая. Я знаю. А теперь отпусти ее.

С ним разговаривают, как со слабоумным. Пока до него это доходит, рядом уже появляются (нет, не санитары с носилками, хотя были бы кстати) Филип и отец. Филип протискивается между ним и Ребеккой, примерно через минуту ему это удается, и, когда ладонь Ребекки покидает его горло, ему кажется, что по коридору прошелся дементор и выкачал все счастье.

Он боится не то что повернуться – даже моргнуть, потому что его мир в эту самую секунду весь собирается вокруг этой курносой девчонки с холодным взглядом. С холодным, растерянным, слегка любопытным, но таким ярким, живым и теплым взглядом. Нужным, как чертов воздух.

Оглушающая, интригующая. Идеально подходящая волку.

Волк в восторге. Волк нашел пару. Он истекает слюной, скулит, порыкивает, падает на спину и дрыгает лапами, вертится волчком… Мэтт не выпускает ее, но и не сдерживает, пропитываясь ее эмоциями насквозь.

Мама еще один раз зовет его по имени, потом трогает за руку, а потом начинает быстро говорить:

– Филип, вызови доктора Хэнка, скажи ему, что это срочно, он должен приехать, как только сможет. Ребекка, тебе придется остаться у Эммы на пару дней, ты не против?

Ребекка, может, и не против, зато против Мэтт. И он хочет рыкнуть, выказывая протест, но почему-то не может… То ли волк – мохнатый предатель, то ли просто у него язык распух и занял собой весь рот.

Ребекка еще несколько секунд смотрит ему в глаза, при этом ее рот немного приоткрыт, и он понимает, что если у него сейчас попросят почку или легкое в обмен на возможность ее поцеловать – он даже думать не станет. Потому что… Боже, о чем тут думать вообще?

Ребекка отворачивается от него. Мэтт сдерживает порыв заскулить, привлекая внимание человека.

– Не против, если мне объяснят, что здесь творится.

– Не думаю, что ты захочешь знать, дорогая.

– Ну, ваш сын смотрит на меня так, будто сейчас сожрет, и, если я не ошибаюсь, он еще не отвел взгляд, верно? Верно. Так что, да, я подумала и… Я хочу знать. Совершенно точно.

Она кивает, потом сглатывает, и Мэтт облизывает губы от восхищения. Мама косится на него, но уже не держит за ручку, словно мальчишку. А вот отец Ребекку держит. Даже, кажется, немного прикрывает собой, хотя это лишнее. Отец – самый спокойный, самый мягкий член семьи, никто никогда не осмелился бы его трогать.

– Это касается… оборотней, – мама произносит это слово так осторожно, будто боясь спугнуть девчонку. И она, в самом деле, слегка вздрагивает, но быстро берет себя в руки и вздергивает подбородок вверх.

– Мне плевать. Расскажите мне.

При этом она начинает двигаться по коридору, и Мэтт неосознанно тоже поворачивается, продолжая следить за ней взглядом.

– Это очень долгая история, милая.

Она пожимает плечами:

– Как здорово, что я никуда не спешу, боже, парень, прекрати… – она поднимает одну ладонь и прикрывает ею свое лицо, пряча от Мэтта. – Это очень пугающе, я серьезно, отвернись от меня.

Мэтт делает глубокий вдох. Нужно взять себя в руки. Нужно как-то угомонить бешено стучащее сердце.

Закрывает глаза.

Моя.

Моя-моя-моя-моя.

– Хорошо, – сдается мама и становится между Ребеккой и Мэттом. – Мы можем встретиться где-нибудь в городе завтра днем? И я все расскажу тебе, ладно?

Ребекка косится на него, нахмурившись.

– Если до того момента он меня не прикончит.

– Поверь. Теперь он скорее прикончит меня.

Она, очевидно, понятия не имеет, о чем идет речь, но выглядит жутко напуганной.

В доме у Эммы всегда пахнет так вкусно, что слюни наполняют рот каждую минуту. Ее мама так часто что-то стряпает/печет/готовит, что Ребекку не может не мучить вопрос: как Эмму до сих пор не разнесло до размеров бегемота? Она ест за троих (а с тех пор, как начала встречаться с Мартином – за четверых), а у нее не то что жира – даже намека на него нет. Не то чтобы у Ребекки у самой бока свисали – ее порой принимают за тощую пятнадцатилетку, – но все-таки, если бы она ела столько, сколько ест Эмма, то у нее бы как минимум раздулись щеки. А этой хоть бы что.