Чтение онлайн

В наши дни в здании бывшей больницы находится Московский областной научно-исследовательский клинический институт им. Владимирского (МОНИКИ).

В «Коронации» приводится рассказ о «посещении вдовствующей императрицей Старо-Екатерининской больницы, где ее величество подарила каждому из пострадавших по бутылке мадеры», — в Старо-Екатерининской больнице оказывалась помощь пострадавшим на Ходынском поле.

И снова мы вернулись на Садовое кольцо. Нас ждет Садово-Самотечная улица, а попросту — Самотёка.

История ее возникновения практически полностью повторяет историю множества соседних слобод, образовавшихся примерно в то же время. Здесь, возле медленно текших из-за многочисленных запруд Неглинки и ее притока речки Напрудной размещались патриаршие рыбные садки. Рядом жили работники, ухаживавшие за ними. Собственно, название «Самотека» и намекает на медленное течение воды.

В 1879 г. большой Самотецкий пруд был почти целиком спущен и засыпан, а на его месте разбит Самотецкий сквер (после превратившийся в бульвар). Были ликвидированы и остальные пруды на реке Неглинной вплоть до самых ее истоков, — на их месте теперь Самотечные переулки и Новосущевская улица. Из прудов реки Напрудной оставлены лишь те, которые находились в парке Екатерининского института (сейчас это сад Центрального дома Российской армии). Саму Напрудную примерно в одно время с Неглинкой заключили в подземную трубу. Память о Самотеке хранят не только бульвар, но и одноименная улица и площадь.

Самотека! Какое милое, чисто московское слово! Именно поэтому в «Декораторе» оно еще больше подчеркивает ужас деяний серийного убийцы: «И все же больно уж чудно, — покачал головой генерал Юровский. — Чтоб Джек-Потрошитель, исчезнув из Лондона, объявился в дровяном сарае на Самотеке…»

Здесь же обнаруживается дом пресловутого Вельтмана, которому наносит визит Эраст Петрович на своем «диковинном трехколесном экипаже, движущемся безо всякой конной тяги» (описание из «Любовницы Смерти»). За рулем сидит Сенька Скориков, переодетый «еврейчиком» Мотей и систематически выходящий из образа, «покрикивая на поворотах: «Эх, залетные!». А в парном «Любовнике Смерти» приводится и описание дома: «Домчали в пять минут, с ветерком.

Эраст Петрович вылез у деревянного особнячка, позвонил. Ему открыли.

Сенька, конечно, полюбопытствовал — сходил посмотреть на медную табличку, что висела на двери. «Ф. Ф. Вельтман, патологоанатом, д-р медицины». Что такое «патологоанатом» — хрен его знает, но «д-р» значило доктор».

Застройка Садово-Самотечной начала XX в. не сохранилась, за исключением нескольких доходных домов, и конкретизировать адрес Вельтмана, к сожалению, невозможно.

Справа от нашего маршрута — запутанная паутина улочек и переулков. Свернем с Садово-Самотечной улицы на просто Самотечную и дойдем по ней до небольшой Суворовской площади.

От нее звездой расходятся улицы. Вот улица Дурова, по которой можно пройти назад, к Протопоповскому переулку. До 1927 г. она называлась Старой Божедомкой. Рядом с этой застроенной одноэтажными деревянными домишками, плохо вымощенной улочкой находилось то самое Божедомское кладбище, о котором упоминает Б. Акунин. Именно там помещается морг, при котором, эксплуатируя «сострадание к обиженному судьбой товарищу» старого приятеля Егора Виллемовича Захарова, под видом богомольного сторожа Пахоменко скрывался Декоратор-Соцкий — «виртуоз мимикрии», по его собственному определению. «Два убийства (девицы Андреичкиной и безымянной девочки-нищенки) были совершены поблизости от этого места».

Там же рвы, из которых эксгумируют трупы его жертв. Фандорин «прервал генераловы причитания коротким вопросом:

— Где трупы?

— Где ж им быть, на Божедомке. Там всех беспутных, праздношатающихся и беспашпортных закапывают. Сначала, если есть признаки насилия, в полицейский морг везут, к Егору Виллемовичу, а после на тамошнее кладбище оттаскивают. Такой порядок».

Что за странное название — Божедомка? Что оно означает? Смысл не слишком приятный — в старину «убогим домом» именовали морг.

На расположенном в захолустье непрезентабельном кладбище в основном хоронили бедняков; погребали и трупы из полицейских моргов. Здесь, делая вид, что помогает следствию (а на самом деле изощренно путая следы), Потрошитель поясняет производящему эксгумацию Тюльпанову систему захоронений.

«— Что, паныч, не зря копали-то? — спросил Пахоменко. — Аль еще копать будем?

— Да где ж еще? — охотно откликнулся Анисий. — Уж выкопали всех. Даже странно. По всей Москве за три месяца всего десяток гулящих зарезали. А в газетах пишут, город у нас опасный.

— Тю, десяток, — фыркнул сторож. — Кажете тоже. Це ж тильки которые с хвамилиями. А которых без хвамилий привозят, тех мы в рвы складаем».

«Упыря повезут… на Б-божедомку, в общую могилу», — предрекает Фандорин бандиту бесславную кончину («Любовник Смерти»).

В. Иванов описывает отвратительные реалии казенного «убогого дома» и выработанный за годы практики простодушный цинизм его служителей: «Ваше благородие, Анисимов разложился и стух — терпенья нет! Прикажите в Мясницкую отослать на опознанье?.. В протоколе писано «баба», а прислали безногого мужика. Вот какое невнимание! А я, не глядя, расписался, что принял. Малограмотный… Где бабу взять? Хоть в пору купить… К приставу, не иначе, придется доложить…» («Меткое московское слово»).

Нечто подобное встречается и в «Декораторе»: «Захаров вышел из прозекторской в кожаном фартуке, черные перчатки перепачканы какой-то бурой слизью. Лицо опухшее, похмельное, в углу рта — потухшая трубка.

— A-а, губернаторово око, — вяло сказал он вместо приветствия. — Что, еще кого-нибудь ломтями нарезали?

— Егор Виллемович, сколько т-трупов проституток у вас в леднике? — резко спросил Эраст Петрович.

Эксперт пожал плечами:

— Как велел господин Ижицын, теперь сюда тащут всех гулящих, кто окончательно отгулял. Кроме нашей с вами подружки Андреичкиной за вчера и сегодня доставили еще семерых. А что, желаете поразвлечься? — развязно осклабился Захаров. — Есть и прехорошенькие. Только на ваш вкус, пожалуй, нет. Вы ведь потрошенок предпочитаете?»

Но уже вскоре Фандорин, не доверяющий официальному правосудию, сам предъявляет Декоратору обвинение и в числе жертв называет «губернского секретаря Анисия Тюльпанова и лекаря Егора Захарова», погибших «в ночь на 8 апреля 1889 года на Божедомском кладбище в Москве». Да, на не сохранившемся Божедомском кладбище закончился жизненный путь симпатичного всем нам Анисия Тюльпанова. «Анисий-то, а?.. Вот уж беда так беда. Толковый он был, недомерок. По всему должен был высоко взлететь», — говорит об этой трагедии один из персонажей романа.

На противоположной Старой Божедомке стороне Суворовской площади берет начало Селезневская улица, или, попросту, Селезневка, на которой «в ночь на 4 апреля 1889 года» Декоратор убил «проститутку Степаниду Андреичкину». Вправо от нее идет улица Достоевского.

Улица Достоевского была названа в 1940 г. в честь великого русского писателя не случайно (прежнее название улицы — Новая Божедомка). Федор Михайлович родился здесь, в казенной квартире своего отца — медика, служившего в Мариинской больнице для неимущих (дом № 2).