Мода на невинность
Шрифт:
– Как она сказала? – затеребила меня Любовь Павловна. – Что старик Ивашов был отцом и Глеба, и Бориса? Уже одно то невероятно, что он умер задолго до...
– Он умер через две недели после зачатия Бориса... – пробормотала я, стараясь не глядеть на смуглого, печального Борю, который напряженно о чем-то думал.
– Милая Оленька...
– Да погодите же вы все! – с досадой произнесла я. – Я же не просто так... Есть доказательства!
– Какие доказательства? – вцепился в меня Глеб.
– Письмо! – вспомнила я. – Есть его письмо... старика Ивашова! Он написал его Глебу... о Борисе он, разумеется, еще не знал... чтобы Инесса отдала письмо, когда Глеб вырастет.
Они разом замолчали, а потом загалдели все хором, и из их реплик я поняла, что они требуют это самое письмо.
– Да где же оно, черт возьми?!.
– У Инессы в комнате, в столе...
Мы все табуном помчались в комнату Инессы, Любовь Павловна одним махом выдвинула все ящики.
– Где, ну где?!
И тут меня одолела неуверенность. А что, если Инесса и в самом деле выдумала всю историю?
– В центральном ящике, где у нее все документы. Но оно не просто так лежит, оно...
– В центральном ящике?! – зарыдала Любовь Павловна. – Да я его содержимое наизусть знаю – когда доченька умерла и нужны были всякие бумаги...
– Оно приклеено, сверху! – выкрикнула я, теперь окончательно убежденная в том, что никакого письма нет. Я не винила Инессу, я еще больше любила свою дорогую подругу, но почему-то стало ужасно неловко перед ее родственниками.
Валентин Яковлевич, изогнувшись, шарил ладонью по нижней части столешницы.
– Что-то есть, – вдруг сказал он. – Вот, я чувствую...
Любовь Павловна перекрестилась и плюхнулась на стоящий рядом стул.
Валентин Яковлевич осторожно отлепил письмо от столешницы и извлек его на свет божий. Это оказался самый обыкновенный конверт, даже не очень старый, где был изображен праздничный салют и под ним надпись: «Да здравствует Первое мая!»
– Есть там что внутри?
– Есть...
В конверте лежал сложенный листок, и Валентин Яковлевич быстро пробежал его глазами, то же самое рвалась сделать и его жена.
– Это не мне... – вдруг с какой-то странной, дрожащей улыбкой произнес он. – Я не имею права... Это тебе, Глеб.
Глеб взял листок и стал его читать.
– Значит, правда, – тихо, нараспев произнесла Любовь Павловна. – Значит, правда. Вот оно когда открылось...
Про меня словно бы все забыли.
– А мне? – с неожиданной обидой произнес Борис. – Я что, не человек уже? Я что, чужой?
Глеб молча придвинул его к себе, и они долго, минут десять, обнявшись, читали этот листок.
– Вот оно как... – растерянно произнес Валентин Яковлевич. – Значит, старик Ивашов. Нет, у меня тогда были какие-то мысли...
– Сколько ему было лет? Ему же было столько лет! Я не понимаю, почему она не стала сопротивляться?
– И потом молчала!
– Она его любила, – наконец произнесла я торжественно, с глубоким внутренним волнением. – Они любили друг друга. Родство душ, разлученных во времени...
Родители Инессы как-то дико посмотрели на меня, и я поняла, что все эти лирические тонкости сейчас совсем не волнуют их.
Было неудобно спрашивать детей, о чем писал их отец, что было на этом листке из школьной тетради в линеечку, исписанном педантичным и чуть неровным почерком старика Ивашова, потом Глеб все-таки произнес вслух последнюю строчку:
– «...надеюсь, ты поймешь меня и простишь. Твой отец, Николай Александрович Ивашов». Ба, я теперь Николаевич и моя фамилия Ивашов!
– И я! – поспешно воскликнул Борис, по его смуглым щекам растекся густой румянец смущения. – Почему у нас дедушкино отчество?
– Они еще спрашивают! – всплеснула руками Любовь Павловна. – А что вам было в метрику записывать? Инесса-то не призналась... Мы уж просили ее саму отчество придумать, надеялись таким образом вычислить, но она, хитрая, сказала – как хотите, так и называйте! Вот мы в честь дедушки... Не чужой же человек!
– Я теперь князь, – с мрачным юмором произнес Глеб. – Мы теперь с Борисом... Ба, ведь Ивашов был князем?
– Был, – вздохнула его бабка. – Что нам делать, Валентин?
– Спать идти, – рассеянно произнес Валентин Яковлевич, думая о чем-то другом. – Уже четвертый час... Вон, светает!
– Оленька, ты ведь нам потом все расскажешь, да? – спросил Глеб без улыбки.
– Да...
– Тогда до завтра.
Мы стали расходиться, и только в коридоре Любовь Павловна вдруг вспомнила:
– Стойте, а Ивашов? Ну, тот, из Америки...
– Родственник?
– Но ведь он правда родственник Борису и Глебу!
– Куда же он подевался? Ведь Инесса... – И все замолчали, глядя на меня.
– Наверное, он был вынужден срочно уехать, – сказала я. – Не мог же он просто так пропасть!
– Да уж... Уехал и не знает, что Инесса...
– Да хоть бы адрес...
– Я завтра пойду в гостиницу и узнаю его адрес, – решительно вызвалась я.
– Почему ты? – поморщился Глеб. – Я могу пойти. Этот Ник наш родственник теперь... Дед, ба, мы в каком с ним родстве?
Они стали гадать, словно стесняясь, кто кому кем доводится, и я видела, что Глебу как-то неловко упоминать о Нике – лицо его кривилось невольно. Нет, он не ревновал того к покойной матери, но во всем этом была какая-то неловкость...
– Я пойду в гостиницу! – твердо повторила я. – Мне завтра как раз в ту сторону... И адрес его узнаю! Там, наверное, все записано... Ну что за церемонии... а, ладно?
Глеб кивнул и вдруг посмотрел на меня с такой признательностью, что у меня защемило сердце.
– Правда, мне не трудно!
– И столько барахла от этого Ивашова раздали, – проворчала Любовь Павловна. – Если б знать...
– Ничего такого не раздали! – воскликнула я. – Инесса мне сразу сказала, что ничего не отдаст из тех вещей, что ей Ивашов подарил, потому что они как память для детей...