Чтение онлайн

К нашему приходу хлев был полон женщин. Моя там тоже вертелась. Увидев нас, они смущённо захихикали и отодвинулись от клетки. Шурале уже очнулся, глаза его горели, а сам он гневно дёргал прутья клетки. Но что толку – приваренные друг к другу, они даже не шелохнулись. Дурак, что ли, Минзук, чтобы тащить в дом всякую дрянь.

«Да-а…» – только и смог выдавить Равиль Галыч. А мы подбоченились – надо же, такого человека удивили! Минзук тем временем толкнул жену в бок: мол, что стоишь, тащи сюда родимую…

«Наверно, это снежный человек, – предположил Равиль Галыч. – Ну, ребята, теперь слава о нас дойдёт аж до Чебоксар…»

Между тем Шурале этот, или снежный человек, короче, этот волосатый, гундосит что-то и длинными руками пытается прикрыть своё богатство, мается, бедняга… Ёлки-палки, так вот почему тут все бабы толпятся и не могут разойтись!

«Надо сообщить в Казань, пусть приедут и посмотрят», – сказал Равиль Галыч и пошёл в правление.

А тут и жена Минзука вынесла пол-литру. Мы махнули по одной, и тут Минзук возьми да и предложи: «Давай, браток, и Шурале немного нальём!» Волосатого, видимо, жажда замучила – так он за стакан ухватился! Выпил залпом и даже крякнул.

«Да-а, этот, похоже, тоже из наших будет…» – с удовлетворением заключил Минзук и почесался.

Целый день, проведённый в лесу, сделал своё, к тому же и есть хотелось изрядно, так что мы, быстро «раздавив» бутылку, разбрелись по домам.

А Шурале с того времени начал жить в деревне. То ли Равиль Галыч как-то не так дело представил, то ли своих забот в Казани хватало, но из города никто к нам не приехал. Ну конечно, что им какой-то там Шурале, может, они даже не знают, что это такое, ведь в сказках Пушкина, говорят, Шурале нет.

А, впрочем, может, кто и приезжал, а мы просто не слышали. Ведь на третий или четвёртый день после тех событий Равиль Галыч отправил нас – меня, Минзука и Шавали – на колхозную делянку рубить лес. И не возмутишься, мол, почему мы да мы, – на всю деревню нас, мужиков, всего-то и осталось трое-четверо. Остальные – все в верхнем конце деревни, на кладбище.

Недели две мы провели в лесу. Вернулись, а деревня… какая-то другая. Нет, вроде и дома те же, и тополя так же шумят, но что-то… что-то было не так. Поразмыслив немного, мы догадались: бабы изменились. Видели бы вы, как они теперь в нарядных платьях вышагивали по улицам! Даже сам воздух в деревне стал иным – он наполнял грудь и щекотал сердце. Моя собственная жена встретила меня у ворот – картина сама по себе невероятная! И начала расспрашивать, мол, как съездилось, не очень ли тяжело было, как то да сё? А в доме стол накрыт, посередине его гордо стоит бутылка! Я скорёхонько сунул бутылку за ремень и, спотыкаясь от удивления, кинулся к Минзуку. А у него та же картина маслом! В красном углу сидит довольный Минзук, перед ним почти пустая бутылка. А вокруг него хлопочет жена, словно лебёдушка выгибается. Перекусили мы немного и вышли покурить. «Как там наш Шурале поживает?» – вдруг говорит Минзук и кивает в сторону хлева. Вот блин, мы же о нём вообще забыли! Забегаем в хлев, а там клетка открыта настежь, Шурале и след простыл!

Тут оказалось, что за нами в хлев случайно зашла жена Минзука, увидела наши растерянные физиономии и теперь стоит, смущённо улыбаясь и игриво покачивая бёдрами. «Его пригласила сегодня в гости Джамиля», – заявляет она нам. Знаем мы эту горластую Джамилю. Когда она начинает материться, коровы на ферме от стыда прячут морды в сено. С её покойным мужем мы немало бутылок уговорили. В прошлом году он спьяну заблудился у себя во дворе и замёрз насмерть, бедняга. А Минзук между тем уж рот открыл и как заорёт: «Он что, мулла, чтобы его в гости зазывать?!» – «Но он совсем как человек, всё у него на месте, – отвечает ему жена. – Тихий такой, одинокий. Его уже полдеревни в гости приглашало. А сегодня очередь Джамили…»

Вскоре они и сами появились. Впереди, широко шагая, шёл наш Шурале, а сзади мелко семенила Джамиля. Её будто подменили – щёки румяные, лицо сияет. «Здравствуйте, мужички», – пропела она нам. «Амина-апа, вот тебе небольшой подарочек», – и суёт жене Минзука отрез на платье.

Минзук уже сжал было кулаки, но, взглянув на Шурале, вдруг успокоился. Только боднул жену взглядом: «Ну и дела-а…»

Вернулись мы в дом. Моя бутылка была только почата, Минзук шумно разлил её по трём чашкам: «Давай, Шурале, товарищ, брат, свояк, – сказал он. – Тяпнем по одной!» – «Он же не человек, ему нельзя, вы его погубите…» – попыталась было встрять жена Минзука, но он только рыкнул на неё, мол, не лезь к мужикам. Сначала Шурале страдальчески морщился, но после третьей чашки довольно загугукал и поднял большой палец кверху, мол, всё отлично…

Как я от них ушёл – не помню. Может, Шурале меня отнёс…

С того дня он сильно изменился, стал походить на нас и, куда бы мы ни шли, ни на шаг от нас не отставал. А куда мы ходим – ясное дело, в заботах всё о том же самом – как бы сообразить на троих.

Деревня же вернула себе свой прежний вид. Бабы снова стали хмурыми, той же самой Джамиле не дай бог попасться на глаза. Минзукова жена выгнала Шурале из дома, и он, бедолага, снова начал жить в клетке. Впрочем, он и там пробыл недолго. Сварливая Минзучиха побежала в правление и развопилась, что из-за него в хлеву воняет. Тогда Равиль Галыч назначил нашего дружка сторожем на огороде. Там стояла хибарка, овощей – море, живи себе и в ус не дуй. Ну и голова у этого Равиля Галыча, – теперь этот огород все за версту обходят. Всё-таки Шурале есть Шурале, хоть и облез сильно. Теперь сидит он там в ожидании нас и целый день дрожит. А увидит бутылку, так чуть не на четвереньки становится, бедняга, даже жалко смотреть. Ведь не приобщись он тогда к нам, сейчас бы как сыр в масле катался.

Осенью, сняв с огорода высокий урожай, Равиль Галыч на радостях привёз Шурале из района паспорт и подарил ему просторные штаны. И стал Шурале похож на самого обыкновенного человека, вроде нас. Теперь его уже никто особо не замечает, только женщины порой, случайно задержав на нём взгляд, грустно улыбаются – незаметно, краешком губ, будто вспоминая о чём-то очень дорогом и сокровенном.

1998

В загоне пахло свежескошенным сеном и конским каштаном. Ахияр с наслаждением вдохнул эти ароматы, пробуждавшие в нём самые сладостные чувства, ощущая, как распирает грудь от радости, блаженства, удовлетворения и безмерного ликования. Признав хозяина, в стойле зафырчала лошадь. Ахияр погладил её по шее, глубоко запустил заскорузлые пальцы в густую гриву. По телу разливались неизъяснимо приятные волны, и от избытка чувств Ахияр неожиданно рассмеялся. Алла (такое странное имя носила кобыла), кажется, понимала его радость и в знак любви и преданности прикоснулась мягкими тёплыми губами к небритой щеке хозяина.

Ахияр заглянул в умные глаза Аллы, их взгляды встретились. Мужчина почувствовал жаркий прилив в груди, смутившись, отвёл взгляд в сторону. Сейчас, наверное, во всём мире для него не существовало другого, более дорогого и понимающего друга, чем эта кобыла…

Не только в Тиресле – родном селе Ахияра, но везде, где обитают татары-мишаре, исконно бытует особое отношение к лошадям, нежели к другим домашним животным. (К слову, название села Тиресле произошло не от слова «тирес» – «навоз», коим удобряют землю, как полагают некоторые доморощенные краеведы, а от обидного прозвища «упёртый», прилепившегося к местному населению за крайне неуступчивый и упрямый нрав.) В тридцатые годы, когда всех крестьян насильно загоняли в колхозы, с виду суровые, как мордва, и упрямые, как чуваши, тиреслинские мужики навзрыд плакали, расставаясь со своими сивыми и пегими кобылами, резвыми рысаками и терпеливыми тяжеловозами, в которых они души не чаяли. Вынужденные своими руками отдать на общее пользование ещё сбрую и упряжь, отличавшуюся богатым убранством и особым щегольством, они убивались с горя. Ведь джигит без коня, что птица без крыла! Тогда многие, разочаровавшись в новой власти, махнули на всё рукой и разбрелись в разные концы. Большинство мужиков вроде бы направило стопы в сторону Москвы, а уж там кто устроился дворником, а кто-то грузчиком на вокзале. Сбежавшие крестьяне не чурались никакой чёрной работы. Впрочем, вряд ли у них был иной выбор… Ведь в России любой тяжёлый труд будто только для татар и существовал… Лашманы, шахтёры, грузчики, бурлаки, камнетёсы…

В Тиресле издавна, как во всех настоящих мишарских селениях, содержали коней на забой (на зиму каждая семья запасалась кониной). Однако по мере того, как крепла советская власть и всё большим количеством налогов облагалось население, когда следовало платить даже за яблони, сельчане понемногу перестали заготавливать на зиму не только конину, но даже баранину. В войну слово «мясо» почти забылось, деревенский люд, как мог, перебивался картошкой, лебедой и прочими съедобными растениями. Со временем забылись и рецепты приготовления знаменитой конской колбасы «казылык» и множества других яств из конины. Позднее, в годы так называемого «застоя» (с чьей-то лёгкой руки к ним прилепилось именно такое название) у сельчан дела вроде бы понемногу пошли на лад, а тиреслинские мужики, вооружившись пилой и топорами, повадились ходить на шабашку в русские деревни. Они строили дома, коровники и свинарники (русские сами не хотели строить, да и то верно, иначе на кой ляд России нужны татары?), строили много и неплохо зарабатывали. Глубокой осенью шабашники возвращались домой, ведя под уздцы лошадей. Причём о лошадях с заказчиком всегда договаривались заранее, прежде чем ударить по рукам. Настоящий мишарин никогда не брался за работу, если на заработанные деньги нельзя было купить коня.

Рано или поздно всё возвращается на круги своя. Вот в настоящее время уже официально разрешено заводить сколько угодно конского поголовья. Сегодня в Тиресле в каждом дворе можно услышать лошадиное фырчанье из стойла. Пацаны как прежде выводят коней на ночное и разводят костры на опушке леса. Сидящие на завалинке мужики с серьёзным видом молча затягиваются цигаркой, ещё бы, разве это не счастье, когда ты обуреваем тихой радостью от простого конского ржания, когда внутри тебя всё клокочет и ликует от дробного стука копыт по-над пыльным большаком! Понятное дело, лошади! Значит, жизнь удалась, и душа мишарина в ладу с самим собой.