Чтение онлайн

Во двор вывалился взъерошенный Пересвет в охапку с вяло подергивавшейся и заунывно скулившей девицей.

— Очнулась и снова полезла кусаться, — разъяснил царевич. — Я побоялся ее ударить. Она и так стала плоха на голову, вдруг совсем обезумеет? Искал, чем бы ее связать, вот и промешкал. Лови, — он бросил нихонцу ножны с драгоценным клинком мастера Масамунэ. — Сейчас второго доставлю. Будем думать, как добраться до дому со всей оравой на руках.

— Кликнем на помощь городскую стражу, — устало отмахнулся Ёширо. Принцу очень хотелось присесть куда-нибудь, закрыть глаза и поразмыслить о возвышенном. Вместо этого он терпеливо проверил подопечных. Девушка беспомощно дергала связанными руками и оскалилась, когда он приблизился. Из скошенного набок рта пузырчато вытекала белесая пена, как у заболевшей песьим бешенством. Казавшийся даже в сумраке мертвенно бледным Гардиано обессиленно привалился к бревенчатой стене, обеими руками прижимая к себе мальчишек. Второй паренек очнулся и беззвучно всхлипывал, белобрысый шепотом убеждал его в том, что все обошлось и скоро они будут дома. Правая нога ромея причудливо вывернулась носком и коленом вовнутрь и казалась валяющейся отдельно от тела.

Нет, мысленно возразил сам себе Ёширо. Мы схватили похитителя детей и вероятного убийцу Сесарио Борхи. Сие еще не означает, что книжник — тот, кто затягивает Аркан на шее древних чудовищ.

Кириамэ вздрогнул и резко обернулся. Показалось, кто-то, стоящий за низким забором на окутанной весенним туманом улице, пристально смотрит ему в спину. Привычным мимолетным движением Ёширо огладил рукоять вернувшейся на законное место катаны, глубоко вдохнул, сосредоточился. Он один посреди пустынного двора, ждет возвращения Пересвета. Если в тумане и в самом деле таится и выжидает момент для нападения, пусть атакует. Он сильно пожалеет об этом.

Томительное, настороженное чувство близкой опасности медленно истаяло, как струйка благовоний под налетевшим ветерком.

Из двери спиной вперед появился царевич, как мешок с отрубями, волоча за собой беспамятного Аврелия.

— Он живой, — успокоил Пересвет вскинувшегося Ёширо и кровожадно добавил: — И вскорости нам все-все расскажет. Ёжик, что это с тобой? Чего меч вытащил?

Нихонский принц медленно перевел взгляд на свою правую руку. Он и вправду извлек катану из ножен — но, хоть убей, не мог вспомнить, когда и зачем это сделал.

Гардиано, откинув голову назад и прижавшись затылком к стене, низко, тягуче застенал. Видимо, запас его сил вконец исчерпался, и нестерпимая резь в вывихнутой не то сломанной ноге взяла верх.

Миновало почти три седмицы.

Новорожденная весна поцеловала на прощание умирающую зиму и, смеясь, побежала по влажным полям да лугам, оставляя за собой робко пробивающиеся к солнцу бледно-зеленые ростки и золотые капли мать-и-мачехи. В старых ветлах, росших в саду поназади царского терема, шумно и радостно орали вернувшиеся с теплого полудня галки. С Молочной сошел последний лед. Полноводная река бурлила и клокотала, приветствуя проснувшегося Водяного — а может, празднуя воцарившийся мир между речным царем и его своенравной хозяйкой.

Никто не врывался к городской страже, чтобы, задыхаясь от давящего сердце страха, умолять о помощи в розысках пропавшего родича. Люди по-прежнему покидали этот мир, отправляясь на погост, но кончина их была обыденной и привычной — старость да болезни.

Протальник или мартус, как его величали в церковных книгах, заканчивался, готовясь смениться первоцветом, он же апрелий. Долгий месяц тающих снегов, холодных дождей, новых знакомств, душевной сумятицы и загадок, к которым так и не удалось сыскать ответа.

Оклемавшиеся и опамятовавшиеся мальчишки сумели поведать о себе и своем горе-злосчастье. Тихий чернявый пацан, смахивавший обликом на закручинившуюся девицу, звался Йосифом и был родом с торгового иудейского подворья. Его более бойкого и неунывающего белобрысого сотоварища по заточению кликали Жданчиком. Отец мальчишки содержал большую шорную лавку в Доброй слободе, и Пересвет вздумал самолично возвернуть пропажу отчаявшимся родителям.

Царевич навсегда запомнил женщину, безмолвной белой птицей слетевшую с резного крыльца навстречу въехавшему на широкий двор всаднику. Вертко соскользнувший с высоты конской спины Жданчик тонко и пронзительно выкрикнул: «Ма-ам!..», прежде чем женщина обхватила его и судорожно притиснула к себе.

К матери и сыну со всех сторон бежали домочадцы и бросившие работу мастеровые, сломя голову, бежал отец Жданчика, а женщина стояла, поверх растрепанной макушки сына глядя на Пересвета. Она не рыдала, ее прозрачно-серый взгляд пылал таким сухим, испепеляющим жаром, что царевич невольно поежился. Подумав, что, укажи он этой хрупкой, истончившейся от страданий, тревоги и неизвестности женщине на виновника бед ее ребенка, тот забился бы в неодолимом ужасе пред ликом карающей Мораны-Смертушки во плоти.

— Ваш сын растет достойным и отважным, — неловко выговорил царевич в ответ на разноголосые благодарности и благословения, сыпавшиеся на него со всех сторон. Невесть отчего ощущая себя наглецом, пытающимся урвать кусочек чужой славы. Кириамэ поднял бы его на смех, заявив, что любой подвиг вассала служит вящему прославлению имени дома его господина. А раз Гардиано вроде как принят на службу Тридевятому царству, то все хорошее и полезное, совершенное им, зачтется Пересвету. — Берегите его. Не испытывайте расспросами, хорошо? Он снова с вами, чего еще желать…

Отец Жданчика, сграбастав в объятия безмолвную супругу и верещащего сына, истово закивал. Судя по напряженной физиономии, мастеровой был готов самое жизнь отдать по первому слову царского отпрыска. Мальчишка вывернулся из-под материнского локтя, требовательно наставил палец на царевича:

— Дяденьке ромею мой нижайший поклон. Скажи, я непременно приду его проведать… как только батюшка со двора отпустит!

— Приходи, — согласился Пересвет. — Конечно же. Он будет тебя ждать. И мы будем. Удачи тебе.

Он выехал со двора, где наперебой галдели и голосили обрадованные люди, где каждый рвался прикоснуться к хозяйскому сыну и убедиться — тот, кого они считали умершим и оплакивали в сердце своем, вернулся. Месяц-другой, и к концу лета былое, вытесненное хлопотами и заботами, уйдет в прошлое, смоется речными волнами. Детская память коротка и сама исцеляет себя. Жданчик забудет темный подпол, цепи на руках, песий ошейник и то, о чем он тихонько, запинаясь, поведал царевичу в мирном, защищённом уюте горницы государева терема.

— …Как он меня стащил вниз и привязал, я как в беспамятстве каком был. Все вижу, а ни заорать не могу, ни рукой-ногой волохнуть. Это потом я смикитил дурачком прикинуться. За ухи меня и прежде драли, бывало, что и за дело. Простого ухокрута стерпеть, это раз плюнуть. Я слюну пускал, лыбился до ушей да гыгыкал, когда он меня пинал, ему вскоре и прискучило. А присунуть мне никак у него не выходило, как он не старался. Я и Оську пытался подучить, но тот ни в какую. Вроде такой умник с виду, а уверовал, коли будет шёлковым да послушным, его отпустят. Как же, держи карман шире. Любаня тож хотела сперва подлизаться, а потом треснуть злыдня чем потяжелее да драпать за помощью. Почти вышло, да только она слишком рано замахнулась. Он ее придушил и прикопал там же, в уголку. А вот Оська ему сильно полюбился. Он его заставил вирши наизусть затвердить, жалостливые. Если Оська хорошо читал, со слезой, этот гад его за задницу не прихватывал и не бил. Только уд свой ему в рот запихивал, пока Оська реветь не начинал. Заталкивает, а сам таращится, бельма мутные, и повторяет, мол, ты мой личный маленький Гай, теперь ты никуда не сбежишь, и нам будет хорошо… Почему он так Оську прозвал, а? Ведь Гай — это же вашего друга имя, того, который за нами полез, да?