Чтение онлайн

Когда он подошел к Онкэну, тот лежал тихо, не метался, не кричал, и Марион в надежде подняла на врача глаза и спросила:

Ему лучше?

Он умер, — ответил врач и пошел дальше.

Марион опустилась на колени и прижалась лбом к деревянной раме кровати. Веки горели, будто засыпанные колючим песком, лицо кривилось, но слез не было.

Кто-то тронул ее за плечо, шепнул:

— Подвинься.

И, подняв голову, она увидела, что сестра собирает в узел испачканное белье с опустевшей кровати и застилает ее чистой простыней.

Сестры в белой одежде торопливо ходили по зале, мыли, вытирали, поили, поднимали больных, переносили с кровати на другую, снова покрывали одеялом, стелили и перестилали постели, стригли ногти и волосы, прополаскивали в чистой воде испачканное белье, сушили его перед печью, выгребали пепел и мешали дрова в печи.

Марион встала с колен, встряхнула головой и принялась помогать сестрам…

С каждым днем больных все прибавлялось, и уже недостаточно было места, и клали по нескольку человек на одну кровать, и стелили тюфяки в проходах, и перетаскивали их с места на место, когда служители мыли пол. Уже не хватало рук ухаживать за больными, сестры были рады Марион и иной раз с тихой улыбкой благодарили ее. И не могло ей прийти в голову уйти отсюда, когда она была здесь нужна.

Скоро она научилась разнообразным, но таким несложным обязанностям сестер. Вместе с ними несла на голове узлы с испачканными простынями, через служебный вход выходила на набережную, спускалась к Сене и там, стоя на коленях на мокрых камнях, терла, била вальком, стирала, отстирывала дочиста. Платье на ней промокало до пояса, руки распухали от холодной воды, но какая-нибудь из сестриц говорила:

— Сейчас легко. А вот зимой! В мороз, в ветер, в дождь…

Иногда больной в безумном бреду вскакивал с постели, бил и ругал сестер, плевал на них и раздирал их одежды. Втроем и вчетвером они старались удержать его, чтобы он не тронул других больных, и, успокоив его, вновь укладывали. Вместо разорванного на ней платья Марион предложили белую одежду сестры, но она отказалась переодеться и только наспех зашила прорехи.

Но не надо думать, что были там одна скорбь и отчаяние. Ведь молодость всегда любопытна к жизни, и молоденьким сестричкам хочется поболтать о том о сем и о другом и что творится за их высокими и крепкими стенами. И уж всегда находился кто-нибудь, готовый поделиться новостями, — иной раз говорили о том служители, рассказывали родственники, приведшие больных, сообщала пожилая сестра, выходившая в город по делам больницы. И таким образом Марион узнала, что происходит в городе.

Парижане обезумели от ужаса. Уже каждый третий дом стоял пустым, с настежь распахнутыми дверями, и грабители, не веря пи в заразу, ни в смерть, проникали в эти дома и уносили все, что приглянется. Так они обнаглели, что уже и на улицах среди бела дня нападали на прохожих и, оглушив их, срывали с них одежду. Много больных лежали беспомощно в своих постелях или на полу, где случилось им упасть, и некому было отвести их в больницу. А иные и сами, выбежав на улицу, падали в грязь мостовой и здесь умирали, и не хватало людей убирать их тела. И эти люди, за высокую плату, за возможность грабежа соглашавшиеся убирать мертвецов, сами мертвецки пьяные, иной раз попадали на свою же повозку, и их же товарищи свозили их на кладбище Невинно убиенных. А там валили в одну яму по сорок и пятьдесят трупов, присыпая их сверху тонким слоем земли. Уже не хватало простынь на саваны.

— А ведь у нас полторы тысячи простынь, неужто не хватит? — говорила какая-нибудь сестра.

А другая отвечала:

Может, и не хватит, и негде будет достать. Ведь не только у нас больных стало много больше. А есть еще госпиталь в монастыре святой Катерины и еще другие, которых мы не знаем. Я слышала, что уже умерло больше пятидесяти тысяч.

Нам, конечно, принесут еще простыни, — говорила третья. — Ведь все ремесла и люди во всех условиях жизни объединились, оказывая нам помощь, потому что мы всегда всех больных и даже иностранцев принимаем и лечим бесплатно. Во всех завещаниях, даже самых бедных, всегда до сих пор обязательно был дар Отелю-дье. Принцы, как и простые граждане, считают честью быть нашими благодетелями. Кто завещает нам дом, кто белье, кто одежду, вино, масло, хоть одну селедку. Пирожники посылают нам работу своих учеников. Надсмотрщик живодерни — бродячих свиней. Булочники и бакалейщики делают ежегодные подарки. Большая кружка для подаяний стоит у входа, и всегда она к вечеру была полна доверху. О, нас не оставят в этот тяжелый час!

Да, так было, — со вздохом проговорила четвертая сестра. — Но скоро уже некому будет помогать нам.

Но как ни беспощадно косила смерть парижан, досталась ей еще более обильная жатва. Несчастные, отчаявшись, решили молить небо о снисхождении. Мужчины, женщины, маленькие дети — все, кто еще держался на ногах, с зажженными свечами, босые, торжественной процессией направились в аббатство Сен-Дени. Толпа была такая густая, что двигалась единым потоком, и уже ни посторониться, ни вернуться, ни остановиться было невозможно. Те, кто внезапно заболевал, двигались дальше, не касаясь ногами земли, тесно сжатые со всех сторон. И по тем, кто падал, толпа проходила с песнопениями. Но небо не вняло горестным мольбам, и с того дня число заболевших еще увеличилось.

Так продолжалось два бесконечных месяца.

Однажды утром в середине ноября Марион стелила постели. Держа одеяло в высоко поднятых руках, она вдруг оглянулась через плечо и неожиданно, будто в первый раз, заметила, что половина кроватей стоят пустые.

За эту неделю не принесли в лазарет ни одного больного, а те, кто еще оставался там, начинали выздоравливать, и многие уже бродили по зале в ожидании, когда пройдут восемь дней кapaнтина, им выдадут справки о здоровье и отпустят домой.

Молоденькая сестрица выгребала пепел из печи, а вокруг нее стояло еще несколько сестер и больных. Они весело болтали, шутили и смеялись.

Марион бросила одеяло на недостеленную кровать, подошла к печи и сказала:

Я ухожу!

Куда? — спросили сестры.

Я ухожу совсем, — сказала Марион.

Молоденькая сестра уронила совок, и пепел рассыпался по полу, а все остальные в один голос воскликнули:

— Не уходи, не надо! Ты так хорошо нам помогала. Ты такая хорошая, мы тебя так полюбили.

А старшая сестра добавила:

— Ты делаешь здесь дело, угодное богу и полезное людям. Оставайся с нами навсегда, а когда ты состаришься и уже не сможешь трудиться, ты будешь жить здесь в покое и за тобой будут ухаживать молодые сестры. Это ли не завидная участь?

Но Марион нахмурилась и упрямо ответила:

— Вас тут и без меня хватит.

Тогда старшая сестра обозлилась и закричала ей вслед:

— Видать, недаром ты отказывалась надеть белое платье сестры. Еще влекут тебя мирские соблазны. Ну, и не нужна ты нам такая. Иди, уходи, никто тебя не держит!

Но Марион уже не слышала ее. Она повернулась, и ушла из залы, и прошла служеоным выходом, и вышла на набережную.

Пронзительный ноябрьский ветер охватил ее, и после жарко натопленного лазарета она содрогнулась.

Но тотчас широко открыла рот и вдохнула холодный воздух. Он показался ей свежим и живительным, как родниковая вода, и она засмеялась.

Она взбежала на мост, с любопытством вглядываясь в лица прохожих. Их было немного, и у всех было то же выражение радостного изумления, как будто сами себе не верили, что остались живы и вот идут по мосту и даже покупают что кому нужно или хочется.

На мосту ветер дул еще сильней, раздувал платье Марион, трепал ее волосы, а она бежала мимо длинного ряда лавок.

Ветер, ветер! Развей мои печали. Что было, прошло и не вернется.

Прилавок чулочника был пуст, и чулочника не было, и на веревке, протянутой над прилавком, уже не висели прекрасные ярко-малиновые чулки, и никаких других чулок тоже не было. Но рядом с пустой лавкой Николетта-белошвейка, надев на кулак чепец, вертела его во все стороны, показывая покупательнице. А та, вытянув длинную шею, нагнула голову, чтобы Николетта могла примерить на нее чепец.