Чтение онлайн

Спустя два дня вернулся и Ропатинский. Он доложил, что спущен под откос немецкий эшелон с боевой техникой и живой силой. Во время доклада Ропатинский смотрел в сторону, вид его был удрученный. Макей сначала готов был приписать это усталости. И вдруг почувствовал что-то недоброе.

— Значит, за мать и сестрёнку отомстил?

Ропатинский тджело вздохнул и вдруг заплакал.

— Адъютант, выйди пока, — сказал Макей и тут же обрушился на Ропатинского:

— Обманываешь, сукин сын?

Тот только ниже опустил голову.

— Говори, как дело было? Куда дели мину?

Тонкие бледные губы Ропатинского зашевелились.

— Под дерево зарыли… Лисковец это…

При упоминании Лисковца Макей как-то сразу успокоился. Но в назидание сказал:

— Эх, земляк! Подвел ты меня… Взять бы вон палку, да вытянуть бы тебя вдоль седёлки. Расстрелять за это положено, дубина ты стоеросовая!

Вызвали Лисковца. Он был смущен, но держался просто и смело смотрел в глаза Макею. Он сказал, чго они виноваты, но что это сделано без умысла, что зч ними гнались немцы и они спрятали под дерево мину с тем, чтобы потом её снова взять. То же самое сказали все остальные «члены диверсионной группы Ропатинско го, потому что это на самом деле так и было. Но никто не знал, что во всей этой неудаче был виноваз Лисковец. Посланный с Виноградовым в разведку, он сознательно привлёк к себе внимание немецких солдат, выстрелив в шедшего впереди них старика обходчика. Старик упал не то убитый, не то с перепугу, а немцы устроили погоню за партизанами и те чуть было не попались в руки врага.

В этот день в отряд Макея приехал Зайцев, секретарь подпольного Кличевского райкома партии. Быстро шагая, он прошёл по лагерю, раскланиваясь то с рдним, то с другим хлопцем. Увидев Елозина, протянул ему руку:

— Хозяин дома?

Елозин вытянулся, отрапортовал по–военному:

— Давно не виделись, товарищ секретарь, — сказал Макей.

Зайцев почему-то поморщился, щипнул свой коротко обрубленный чёрный ус и ничего не сказал. Но гут же сам задал вопрос:

— Как прогулялся на Восток?

— В это время в землянку вошёл Хачтарян: высокий, широкоплечий, с чёрными длинными волосами на голове, он выглядел каким-то громоздким, в землянке сразу стало темно и тесно.

— Наш комиссар, — представил Макей Хачтаряна, — сейчас вызовем и Пархомца.

Пархомец уже знал о приезде секретаря райкома и спешил привести кое–какие дела в порядок. Эта сторона у него была запущена, но показатели роста партии делали ему честь: с трех коммунистов парторганизация в макеевском отряде выросла до сотни человек.

В дверь землянки постучались.

— Входите, — откликнулся Зайцез за Макея. — А! Сам партийный вождь прославленных макеевцев! Привет, Пархомец!

— Я не узнал бы вас, — пожимая протянутую руку, сказал Пархомец.

— Значит, разбогатею.

— Похудели вы, товарищ секретарь.

— Толстеют от сидячей жизни, а я бегаю то от немцев, то за немцами, — смеялся Зайцев. — Как дела?

Рассказывай. Партийная работа как? Паровозы спускаешь под откос. Запустил, думаю, всю партийную работу? А?

Пархомец смущенно улыбнулся и почесал затылок. «Кто её знает, где мерило партийной работы?.. Если в количестве бесед и собраний, то тут вроде как будто недоработка. Историю партии изучают все, но этого мало… Правда, коммунисты на деле себя показывают: в бою, на диверсиях. Вон Гулеев пятнадцать поездов пустил под откос».

Зайцев рассмеялся, когда парторг макеевского отряда поделился с ним этими своими думами.

Вечером состоялось закрытое партийное собрание. Макей сделал доклад о предстоящих боевых операциях, главным образом, о «Большой диверсии» — рельсовой войне. Парторганизация в основном одобрила этот план. Внесены были лишь мелкие, незначительные поправки. Большие споры развернулись вокруг вопроса о внутрипартийной работе. Свиягин резко критиковал Пархомца, говорил, что он, как парторг, мало работает с молодыми коммунистами, недостаточно заботится о повышении их идейного роста.

— Он, — говорил Свиягин о Пархомце, — уподобился тому генералу, который вместо руководства боем сам с шашкой наголо пошёл против вражеских позиций.

В зале раздался смешок. Кто-то бросил реплику:

— Критиковать-то мы мастера!

— Тихо, хлопцы! — кричал председатель задыхаясь от спёртого воздуха и дыма махорки, клубившегося под сводами землянки. — Откройте дверь!

Зайцев, улыбаясь, шепнул комиссару:

— Какая сила!

Это он о парторганизации. Его радовало всё: и то, что план боевых операций, такой широкий и смелый па замыслу, был радостно встречен коммунистами, и то, что эти же самые коммунисты не забывают о политической учёбе — читают книги, изучают Краткий курс истории партии и даже критикуют Пархомца за то, что он мало работает с коммунистами.

— Одёрнуть придется вашего парторга, — наклонившись к чёрным космам комиссара, шепчет Зайцев, — Свиягин прав: геройствует Пархомец.

В своей речи секретарь райкома партии похвалил Пархомца за рост рядов партии, но указал ему, что это только начало работы. Главное — воспитательная работа.

Пархомец нервно ворошил белый ёжик волос и всё что-то записывал. Он, кажется, впервые только туг понял, какая громадная задача стоит перед ним.

Разошлись далеко за полночь. Чёрное небо было в звездах. От земли шёл пряный гнилостный запах весенних лесных испарений, где-то кричала, гукая, сова, дул слабый тёплый ветерок. Лагерь спал, за исключением чаг овых и дежурного по лагерю. Зайцев шумно вобрал в себя воздух:

— Ух, хорошо!

В сопровождении двух партизан секретарь подпольного райкома партии поехал в другую бригаду. Тепло и душевно думал он о Макее и его хлопцах и на сердце у него было светло и радостно.

Группа Гулеева снова была на диверсионной операции. Приближался праздник 1 Мая и Гулеев торопил своих друзей с возвращением в лагерь. Ему не терпелось к празднику отрапортовать Макею о спуске под откос ещё двух вражеских поездов.

Они сидели на полянке, отдыхали. В это время от опушки, тяжело шагая и производя страшный шум, шёл к ним Иван Шутов, держа на плече ручной пулемёт.

— Михась, — сказал он глухим голосом, — сюда какой-то мальчик бежит.

— Гасан где?

— Следит за ним.

Вскоре появился и Гасанов, ведя за руку белокурого мальчика лет двенадцати. Веснушчатое лицо его улыбалось, курносый носик, какой в народе называют кнопкой, обветрился и краснел, как незрелая вишенка. Белая рубашонка порвалась как раз на самом животе и через прореху виднелось тело.

— Аркашка, чертёнок, ты? — вскричал Гулеев, подходя к мальчику.

— Вот, кацо, он гаварит, немцы девушка Германия гонит.

Мальчик, которого Михась Гулеев назвал Аркашкой, подал ему записку.

— Одна девушка бросила незаметно, когда их гнали нашей деревней.

Мария Степановна подошла к мальчику и по–матерински обняла его.

— Присядь со мной, Аркаша. Устал, небось?

— Не.

Шамам оглы Мамед Гасанов смотрел на мальчика и широко улыбался. Шутов и Румянцев вместе с Тулеевым стали читать записку, принесенную Аркашей.