Чтение онлайн

– Сетка ваша?

Помедлив, директор сказал:

– Нет.

– Напрасно отказываетесь. Больше никто в протоке не поставит, у рыборазвода на виду.

– Да подумайте, зачем нам рыба? У нас ее вон сколько, лови руками.

– Там, во-первых, сразу с реки – посвежее. Икра помягче. Но я как раз не вас имею в виду. Жить на рыбе, возиться с рыбой и не есть рыбы – так не бывает, ни к чему этот искус. Я имею в виду, что лишь сетка – ваша. А поставил ее кто-то другой – полагаю, не без вашего ведома.

– Всего-навсего ваши догадки это…

Шумейко развел руками.

– Ну, как знаете. А документик придется составить. Сеточку возьмите пока на хранение – у вас все-таки производство, авось пригодится для дела.

Нет, не преступник здесь жил, не злостный браконьер, но человек, явно поступившийся принципами, а раз так, то и злоупотребляющий служебным положением.

Но кто же все-таки пользовался сеткой?

Шумейко с Сашей пришли в баню, когда народу поднабралось уже основательно. Было здесь душно, мыльно, осклизло, у приоткрытой форточки клубился пар – словом, как всегда в субботу. На них почти и внимания не обратили, а старшего инспектора никто еще толком не знал в лицо. Он взял таз и присел на свободное место с краю лавки, где вовсю что-то такое вещал намыленный с головы до ног яростно растирающий себя мочалкой некто жилистый и поджарый.

– Игорь Васильевич, пока места нет, я в парную…

– Ага, давай, я тоже сейчас, только вот намылюсь разок.

Постепенно Шумейко притерпелся к знакомости голоса под боком, как бы мальчишеского, но с сиплотой. А притерпевшись, все же вспомнил: сидел он бок о бок не с кем иным, как со Шлендой-браконьером, похожим на Челкаша. Так сказать, герой первой стычки старшего инспектора с нарушителями порядка на реке.

– …Так вот, мол, подбрось гольчиков либо там даже одну-другую кету, говорит мне Максимыч, старшина той баржи, и я, мол, живо тебе баньку спроворю. Ну-ну, отвечаю, нашел дурака. Было дело, вот так пригласили меня тоже на буксир мыться, в ихнюю Душевую. А буксир на ходу. Понятно, разделся, намылился, все как положено быть, тесновато, правда, к тому же вроде как душевая совмещенная с гальюном, – такие, значится, рифленые приступочки для обуви и опять же дырка, – но все не беда, лишь бы вода горячая. Только что за напасть – вдруг катер набок, а мне на голову, на тело, значится, шурх песок… Оказалось, на мель залегли, вот и всосало песок. Стою весь в грязе – и вся тебе на этом кончается баня. Так что, говорю, Максимыч, как ни то потерплю до поселка, а в ваши бани я теперь не ходок.

Со скамьи напротив подбросили мораль:

– Во-о! Значит, для бани нужно выбирать подходящий фарватер.

– Дак он вроде подходящий был, а мели сейчас по реке на глазах прямо сотворяются, перекаты разные. Река не та, рыба не та, и-эх, житуха наша!

Разговор, как аккомпанемент, сопровождали всплески воды, покряхтыванья, шуршание мочалок.

– Да-а, теперь такая рыба – как штука, так десять рупий!

– Теперь разве на карася… Карась покамест еще свирепствует.

– Да уж не больно-то и свирепствует, вот я тут как-то пробовал с неводом – ни хрена подобного, одна мелочь безразмерная.

– Ежели на пару с кем – понятно, не управиться. Карася – его ж пугнуть нелишне. Вот ежели втроем, к примеру…

Шленда смыл с себя пузырящееся мыло, протер глаза – и Шумейко на всякий случай повернулся к нему спиной: разговор был ему куда как интересен, и слава богу, что его здесь еще не знали.

Дав начало оживленному обмену мнениями, Шленда, однако, не согласился на роль с одной-двумя репликами, потонувшими в общем гаме. И он утвердил основной свой «тезис» не без бахвальства, да так, будто гвоздь по самую шляпку в дерево вогнал:

– Пугнуть! Мы знаем, как ее, рыбу, пугнуть! Ведь так, сеткой, ничего карася не возьмешь – зашурудит в камышах и ищи свищи. Не-ет, не тот прием карасю нужен. Как, скажем, действую хочь бы и я? Выбираю глубину – карась туда к зиме ищет, где поглубже и кормов побольше, – четыре бонбочки ка-ак шарарахну, так лодка до краев. А ежели на гольца – больше ста двадцати штук с одной бонбы не бывает. Ну, голец, ежели он крупный – его больше и не утащишь.

Шумейко встал и, прихрамывая, без помех проследовал в парную. Тут шуровали бородатые, с прокуренными усами, упитанные дедки – знатоки и хранители парных традиций. Прежде чем поддать парку, аккуратно обливали водой оштукатуренные стены – чтобы не приставал угар. Вениками себя хлестали так, что со стороны страшно было смотреть.

Шумейко взобрался повыше, где изнемогал уже моторист, – речную стылость, как беса какого, из себя изгонял.

– Говоришь, пока жив?

– Жи-ив, – еле просипел от парной натуги Саша.

– Ты бы спустился, там Шленда занятные истории рассказывает, этот беднячок многодетный. Как он с одной бомбы берет сто двадцать гольцов, да и то потому, что больше не утащит.

– Вот зараза, – сипло отозвался Саша, сразу поскучнев. – При мне они особо не разговорятся – меня здесь каждая собака знает. Однако спущусь. Время.

– Если раньше выйдешь, обожди меня в предбаннике.

– Ладно. Выпьем кваску, очень полезно после парной.

Шумейко вверху долго не засиделся, слез пониже. А потом и вовсе ретировался, чтобы домыться обычным порядком. Париться он почему-то не любил. Так разве, чтобы грязь отстала…

Разговор о рыбе к тому времени затих, потеряв первоначальную остроту. Да уж злее того, о чем поведал Шленда, и поднатужась не придумаешь. Кстати, не было его уже здесь, и Шумейко заторопился, не хотел упустить без напутствия.

Как он и рассчитывал, Шленда сидел в предбаннике, не спеша одеваясь; то кваску выйдет попьет, то опять вернется; папироску выкурит; о видах на погоду потолкует и как насчет картошки – не уродила в нынешнем году, да и червивая вроде…

Шумейко присел с ним рядом, но уже сознательно. Быстренько оделся, тоже вынул из портсигара папиросу, постучал ею по серебряной крышке.

– Послушайте, Шленда, – сказал он вдруг, – вы меня узнаете?

Шленда взглянул на него исподлобья; видно, узнал – рыскнули у него глаза.

– Что-то метится… У знать-то не узнал, но догадываюсь по подчерку.

– Вас не интересует, брал ли я Берлин?

– Эт-та еще почему? Какая мне в том необходимость?

– Вот и хорошо, что нет необходимости. Тем более что и не брал я вовсе Берлина. – Шумейко закурил, искоса поглядывая на забеспокоившегося собеседника; сбил пепел па его сапог. – Но вот в самодельных бомбочках я кое-какой толк знаю. Могу поделиться опытом.

– В ка… в каких бонбочках?

– А в тех, которыми вы карася да гольца глушите. Как шарахнул четыре бомбочки – так лодка до краев!

В предбаннике поднялся смех – робкий, неуверенный: вроде и в беду попал человек, неудобно, хотя, с другой стороны, пусть на свой язык пеняет – ловко все ж таки инспектор его подкузьмил! Раз такую проповедь в серьезном тоне ведет – значит, инспектор, кому еще быть? Давно толковали, что приедет новый, из Устья пришлют…

Шленда попытался отпереться, хотя и жалко выглядела его попытка:

– Так то же шутка… шуток не понимаете?..

– Шутить этаким манером, – сказал Шумейко сухо, – будете со своей женой. Она, может, и поймет. А мне такое вот понимать незачем. Вы не явились тогда в поссовет, так вот, надо бы заглянуть. Поговорим насчет невода, который мы у вас взяли, да… сколько у вас там было рыбы?.. Сколько же это причтется с вас? – Ботинок был новый, неразношенный и основательно шал; пришлось наскоро переобуться, разгладить чище носок; потом инспектор вышел из предбанника, но, глотнув квасу, вернулся. – Теперь вы мне очки не вотрете. Я вам не Потапов. Мне о вас все известно, во всяком случае, многое, если не все. Даже что у вас грыжу недавно вырезали, судя по свежему шраму. До скорой встречи!