Чтение онлайн

— Книги?! — Яхубен умолк, раскрыв рот от удивления.

Свежий ночной ветер был влажен и ароматен, и путники с наслаждением дышали им. Так в молчании они подошли к лагерю. Несколько солдат сидело вокруг костра. Один из них пел, другие тихо подпевали ему. Песня была печальная: люди грустили по Атлантиде.

— Какие книги? — спросил Яхубен. — Книги, которые пишут мудрецы?

— Книги, которые пишут те, кто знает, что они пишут.

Яхубен подумал, видел ли он когда-нибудь книги близко. Он вспомнил о Пуареме и Тефнахте.

— Но ведь наш Пуарем не пишет книг?.. Мудрейшего Тефнахта я видел за письмом много раз, но он не пишет книг. Книги — это вроде свитка парусины, а он пишет на воске кинжалом.

— Тефнахт пишет книги о странах и народах, которые он знает. Ты видел, как он пишет на дощечках, покрытых свежим воском, потом же все это переписывается мастерами-рабами черной краской на свиток папируса, а не парусины.

— Тот самый папирус, который только что видели?

— Да… Твой Мериб вез в крепость папирус. Они его не раз привозили к нам. На Атлантиде папирус не растет. Он имеется только в Та Кемете. Когда отправимся домой, с нами поплывет целый корабль, нагруженный только одним папирусом.

Яхубен недоверчиво покачал головой:

— Не понимаю, как это можно сделать свиток для письма из тех палок! А ты знаешь? Ты когда-нибудь видел, как это делают?

— Когда я был здесь рабом, перед тем как попасть на Атлантиду, я сам делал папирус. Нелегкое это дело: нужно терпение, да и возни с ним много. Руки должны быть проворные, если не хочешь по ним получить прутом. Делается папирус вот так. С помощью иглы от ствола тростинки папируса отделяют широкие и тонкие листочки. Из середины идут листочки на святые книги: они самые тонкие. Остальные идут на всякие другие книги. Листочки расстилают, подбирают один к одному, на чуть наклонном столе смазывают водой из реки Хапи, в которой много ила. Вода стекает, а ил остается. Потом другие листки кладут поперек и снова смачивают, чтобы слепить их. После этого осторожно обрезают края, чтобы листы были прямые. Затем их сушат и натирают костью до блеска. Вот и готова книга, остается теперь ее написать.

Яхубен слушал с удивлением, поглядывая краем глаза на прибрежные заросли. Потом он вдруг вспомнил о прерванном разговоре:

— Ты говорил о звезде… Теперь и ты забыл о ней!

— Нет, я не забыл, — сказал, улыбаясь, Аута. — Но возможно, и звезда нам кажется пока чем-то вроде твоего коровьего хвоста или божественного глаза; другого мы ведь о ней ничего не знаем.

Они вошли в лагерь и разошлись по своим палаткам.

Теперь, когда армия Пуарема ждала своих кораблей, подходил к концу период “ахета”. В это время в Та Кемете пробуждалось все живое. Поход проходил в сухое время года “шему”. Растения тогда стояли пожелтевшие. А когда атланты впервые вошли в долину огромной реки, наступило время “ахет”. Река только что начинала вздуваться. В те дни солдаты Пуарема увидели зеленую, густую воду. Попробовали пить ее, по она оказалась настолько отвратительной, что многие плевались. Зеленая вода Хапи прошла к морю довольно быстро, дней за двенадцать, потом появилась красная вода. Вода в Хапи, казалось, смешалась с кровью, и солдаты-атланты со страхом смотрели на нее. Никто не знал, откуда течет эта кровь. Одни считали, что это бог в горах у истоков реки убивает свои жертвы. Атланты не осмеливались пить эту окровавленную воду. Попробовал лишь кое-кто из солдат, которым очень захотелось пить. Да и то глядя на местных жителей, черпавших ее в кувшины. Вода оказалась необычайно вкусной, и весть об этом разнеслась по всей армии: еще никто, даже в Атлантиде, не пил столь вкусной воды.

Яхубен был в числе тех немногих атлантов, кто пил ее первым. Плотно поев, перед тем как улечься спать, Яхубен жадно отхлебнул из кувшина и заметил, что вода имеет необычно приятный вкус.

На второй день в часы отдыха Яхубена разыскал Аута и попросил пойти с ним на берег реки.

Погода была хорошая. Время года “ахет” подходило к концу, и приближалось время года “перт”. Воды Хапи входили в свои берега. Крестьяне и рабы спешили теперь вспахать и засеять еще влажные и черные поля. После вспашки пастухи погнали на засеянные поля стада овец, с тем чтобы те втоптали семена в землю и их не развеял ветер и не выжгло солнце.

Аута и Яхубен любовались этим зрелищем и слушали хвалебные песни, сложенные людьми роме в честь своего божества Хапи:

Когда разливается Хапи, сверкает земля.

Всех людей охватывает радость,

Люди смеются.

У всех будет пища.

Яхубен как завороженный слушал эти песни. Обрывок одной из них запомнился ему, и он тихонько напевал его на языке, на котором она была сложена в Та Кемете. Язык Та Кемета не очень отличался от языка атлантов, однако Яхубен не понял сразу смысла этой песни. Однажды, к удивлению Ауты, солдат запел своим сильным, охрипшим от вина и боевых криков голосом:

Только Хапи в состоянии принести

Доброту, правду в эти людские сердца,

Так как давно говорят, что только из-за бедности

Рождаются на земле злоба и беззаконие.

В тот день, в начале времени года “перт”, когда местные жители более не поют такого рода хвалебных песен, Яхубена вдруг озарил смысл запомнившихся ему слов, которые он все время напевал. Он сразу же повернулся к Ауте.

— Скажи мне, — спросил солдат задумчиво, — песни врут?

— А почему ты спрашиваешь меня об этом? — недоуменно сказал Аута.

— Нет, ты скажи, врут песни или нет, и тогда я тебе раскрою мысль моего сердца.

— Некоторые лгут, — ответил Аута, еще не понимая, в чем дело.

— Я обратил внимание, что, когда поешь, вроде бы не думаешь, о чем поешь… Может быть, это не касается песен, сочиненных самим. Вот я сейчас по-настоящему прислушался к песне, которую только что пел, и решил, что это ложь. Я видел бедных и у нас, и в Та Кемете. Так разве бедняк плохой человек или злодей? Думаю, что нет.

— А ты знаком с бедностью, Яхубен? — неожиданно спросил его Аута.

— Да так, не особенно. Когда был ребенком, я не играл с детьми ремесленников. Отец был солдатом, и еды у нас всегда хватало. Но позже я видел бедняков, которые отдавали последнее другим, более бедным, чем они сами. Я не видел, чтобы бедный убивал богатого, а вот богатый, так тот убивал.

— А тебе не приходило когда-нибудь в голову, что армия Пуарема бедна?

Яхубен удивленно засмеялся:

— Как это так — наша армия бедна? Ты что, смеешься?

— Смеюсь, как видишь. Но бедняками были те люди, которых вы сделали рабами. Так кто же творит беззаконие?

Яхубен замолчал, недоуменно покачивая головой. Потом задумчиво произнес:

— В Бехдете на меня набросилась собака, и, чтобы не убивать ее, я зашел в домик одного человека. Он пригласил меня посидеть. Я посмотрел, что он мастерит. Он делал кольца… Его жена сказала, что эти кольца для самых видных господ города. И знаешь, что они ели? Я сам видел: лук с заплесневелой лепешкой. Лепешка была из ячменя. У них была еще одна головка лука, и они ее оставили на второй день. Я отдал им свой хлеб, хотя во вражеской стране мы должны брать, а не давать. Если бы Пуарем узнал об этом, он приказал бы меня убить. Все говорят, что так хотят боги. Но почему говорят, что все добрые боги самые сильные?

Аута улыбался и ничего не ответил.

— Ты почему мне ничего не отвечаешь, Аута? — удивился солдат.

— И я давно ищу ответа на твой вопрос, но до сих пор не нашел! — ответил наконец тот.

— Знаешь, вероятно, я нашел.

— Какой же, Яхубен?

— Песня лжет! Вот он, ответ. Аута вздохнул:

— Это тоже еще вопрос.

Солдат проницательно посмотрел на Ауту и замолчал. Потом тихо запел другую песню, из своих родных мест. Он смотрел вдаль, где на горизонте виднелось море. Вдруг Яхубен повернулся и схватил Ауту за плечо.