Чтение онлайн

Позже она непременно заглянет к Дубилиным и выскажет им всё, что думает об увиденном, и не позабудет обговорить то, как следует и как не следует вести себя детям, чего им не надо удумывать и планировать, чтобы не тревожить родителей, – а родителям надо внимательнее и усерднее следить за своими отпрысками, чтобы потом самим же не плакать и не сокрушаться, и не краснеть.

"Да! Очень даже будет хорошо, если всё это можно будет выговорить. Кабы подвернулся случай", – подумала Макариха и скрылась между огородами.

По низине стлался туман, а над горизонтом озорно сиял, изливая пока ещё слабое тепло, оранжевый солнечный блин.

Марат с Валей благополучно миновали небольшой пруд – его чёрная водная гладь дышала, укрываясь клубами пара. Пруд был в низине, под горкой, на которой разместились Верхние Устюги. Мальчики уверенно направлялись к утреннему лесу, виднеющемуся за крайними деревенскими дворами. Они поднимались над туманом, который начинал таять.

23

Павлик во всю ночь спал тихо, неприметно, уподобясь ликом розовощёкому младенцу. Ничего особенного ему не грезилось и не виделось… разве что умиротворяюще шумящий кронами лес, стоящий на высокой горке под чистой голубизной вечернего неба…

Мать, помня о былой ночи, неоднократно подходила и смотрела на сына, всякий раз дивясь его покою и той едва уловимой нежной улыбке, что припоминалась ей от его младенческих лет.

– Ну, слава богу, – молвила Раиса Ильинична и беззаботно засыпала подле тёплого бока мужа.

Потом её словно что-то толкало, и она бестолково садилась в постели. Соображала чего-то. А после, вспомнив, в который уже раз шла к кровати сына. Но Пашка по-прежнему спал как наивное малое дитя.

Поутру, когда рассеялся туман, а остуженная земля ещё не успела обогреться солнцем, Паша поднялся с постели лёгким и бодрым – будто и не было менее суток назад бродящих, скитающихся по его молодому организму, разрушая и загаживая его, зловредных микробов, принудивших мальчика тяжело и даже мучительно болеть.

Паша улыбнулся солнышку, заглянувшему в боковое оконце тугим пыльным лучом.

Паша плавно, неторопливо покружился, следя глазами за пылинками, предательски оголёнными светом грядущего дня.

Он откинул простыню и, шустро соскочив на пол, в одних трусах выбежал на терраску.

– Привет, ма! – торжественно и даже ликующе возвестил Пашка о своём полном выздоровлении, выставляя на обзор своё худосочное детское тельце, и расплылся в довольной улыбке.

– Вижу, вижу, – проговорила мать, улыбаясь в ответ. – Выздоровел, значит?

– Ага!

– Ну, что же… ночью я тебя смотрела – спал спокойно, температуры не было…

– Я пойду гулять!

– Подожди же! Сначала умойся и поешь, а уж потом…

– Ладно, ладно!

Паша выскочил за дверь, на утренний воздух, до росистой травы, под нежно греющее солнышко, к птахам и к высаженным вдоль забора и на клумбах благоухающим ноготкам, макам, астрам, колокольчикам, георгинам и пионам.

– Одень сандалии! – грозно крикнула мать.

Немного постояв на холодной мокрой траве, Паша вернулся на терраску и нацепил на ноги красные сандалии: он стоял бы более на мягкой траве, но ему мешало то напряжение, что появилось у него внутри из-за невыполненного в ту же секунду наказа матери, – потревоженная совесть не давала ему полноценно дышать вольным духом, полнёхонько набивать им зачахшую было грудь и во все глаза, жадно, смотреть на богатый до чудес прекрасный мир, чтобы запомнить его как можно тщательнее, ради пополнения личного багажа, набираемого в самый значимый период жизни – в детстве, – этот багаж неотлучно последует за мальчиком, слепит его как неповторимую личность, во многом предопределит его будущие свершения и неудачи.

Паша посетил деревянную уборную позади сарая и весело поскакал на грядки. Выбрал наиболее симпатичный огурец. Сорвал его, омыл под краном и уцепился за него зубами – надломил. С умилением щурясь на новый яркий день, он с удовольствием захрумкал огурцом, подготавливая себя к плотному завтраку, которым его обязательно сейчас попотчует мама. Утренние тени выделяли посадки и предметы, которыми был захламлён огород, настолько отчётливо, что казались неправдоподобными…

Пашка пофыркал, умываясь на улице, и крутанул вентиль крана на полную! Он радостно подпрыгнул от ударивших в живот ледяных брызг. Он по-воровски оглянулся, нагнулся и отхлебнул, пока никто не видит, от жёсткой струи холодной водицы.

Закрыв краник, Пашка ладонью смахнул с лица капли воды и побежал в дом, чтобы утереться полотенцем и посмотреть, что есть поесть.

24

Настороженным шёл Паша к друзьям, переживая о том, что сами они так и не объявились.

Почему? Где они? По какой причине они о нём забыли?

Паша опасался, что, если даже с Валей и Маратом ничего не случилось, а их дружба по-прежнему крепка, они могут заупрямиться и не согласиться идти в лес сегодня – всё-таки это далеко, да и планы у них, при его отсутствии, могли созреть совсем иные. Паша усердно думал, как и чем их уламывать, соблазнять, подводя к нужному решению. И, конечно, он волновался по поводу нахождения их дома: не уехали бы они с утра в город – на рынок да в магазины за покупками.

А может, они заболели, подцепив от него заразу?

Приблизившись к домам Марата и Вали, которые стояли практически друг напротив друга, Паша обеспокоился ещё одной мыслишкой – очень неприятной и особенно волнительной мыслишкой: а что, если они уже ушли?

И не зашли к нему?

Да. Бросили, кинули его! Что тогда?

"Нет. Они не могли так поступить. За что? Что я такого сделал?.. А просто так! – говорил Паша сам себе. – Потому что моя мама ругается… и вчера она сказала, что я очень сильно заболел. Поэтому они решили, что я ещё долго буду выздоравливать, и никуда, конечно, сегодня не пойду. Ну, разве что, куда-нибудь недалеко, возле дома… и тогда, при таком случаи, им будет неудобно меня бросить, сказать мне, что они оставляют меня и идут в лес одни. Да. Такое может быть. Очень может быть. И поэтому им лучше вообще ко мне не заходить, потому что потом от такой обузы не избавишься!"

Паша встал на дороге.

Он колебался, не зная кому из приятелей отдать предпочтение.

Он, как и Марат, опасался бабки и деда Вали из-за их суровости и порой неоправданной категоричности в суждениях даже о собственном внуке, – что уж говорить о его друзьях: поэтому не удавалось ему посмотреть на них иными глазами. Однако, скорее всего, в это время их нет дома, потому что Валя часто завтракал в одиночестве – это Паша знал точно. Но у Вали ещё есть куры! И это значит, что возле крыльца может объявиться сам Петух, задира и забияка: он будет качать высоким хвостом, трепыхать крыльями и бить шпорой по земле, охраняя покой своих наложниц-куриц!

Пока Паша стоял и колебался, решение нашло само себя: соседка Марата, тётя Аня, вышла на двор, чтобы повесить на верёвку для просушки стираные ползунки и пелёнки Ванютки.

Павел двинулся к ней.

– Здравствуйте, тётя Аня!

– А, Паша! А мне сказали, что ты очень болен.

– Да это пустяки, – отмахнулся мальчик. – Это я вчера болел, а сегодня – ничего нету!

– Да? – Анна посмотрела на него с недоверием. – Разве так бывает?

– А как же! Конечно бывает. Обязательно! Я – живое тому доказательство. – Павел с гордостью выпятил грудь и засунул руки в шорты – пофорсил, покрасовался, поворачиваясь то вправо, то влево.

– Вижу уж, вижу, – Анна улыбнулась. – На больного ты, вроде как, совсем не похож. Ты за Маратом зашёл?

– Ага.

– Так его нет.

– Как нет? Он что, уехал в город?

– Какой там город! Они с Валей, ещё шести часов не было, на рыбалку ушли.

– Да?

– Да. А ты ступай, посмотри их на пруду. Они говорили, что на него пойдут.

– Спасибо! – Паша обрадовался и побежал-потрусил к магазину.

От магазина Паша спустился по тропинке мимо забора двора Печалиных за нижние огороды и оказался среди старых раскидистых ив, нависших над тёмной водой пруда, поросшего ряской, тиной и кувшинками в дальней стороне. Мальчик внимательно осмотрел берег, но увидел только чахлого деда Ануфрия, задремавшего над удочкой, и мужика лет пятидесяти, которого в деревне прозывали Косачом. Он не осмелился тревожить рыбаков вопросами о своих куда-то запропастившихся приятелях и, вздохнув, печальным побрёл домой.