Чтение онлайн

Она кивает и мягко улыбается. — Я тоже тебя люблю, Роман. Так сильно.

— Всё трогательно, но время на исходе, — фыркает Бауэр.

Он прав. На таймере осталось всего три минуты — сейчас или никогда.

— Беги, Мэдди.

— Что? — она моргает, не понимая.

— Сейчас! — я умоляю взглядом.

Она секундой позже принимает решение, и рванула к двери.

— Не стоило... — Бауэр начинает, но не успевает договорить: я бросаюсь на него.

Хватая его за плечи, я сцепляюсь с ним в жёсткой борьбе и толкаю назад. Всё происходит как в замедленной съёмке, потом резко — и мы вырываемся наружу: палец Бауэра с пультом отскакивает, и мы вместе с ним пролетаем через окно.

Стекло разлетается осколками, мы падаем на крышу ниже, оба оглушённые падением.

Я смотрю вверх на разбитое окно — и вижу, как больница взрывается столбом дыма.

РОМАН

Я ИСПЫТЫВАЛ БОЛЬ В СВОЕЙ ЖИЗНИ.

Было время, когда Эммет дернул меня на прыжок с качели в семь лет, и я так сильно сломал ногу, что осколки кости торчали через кожу. Меня когда-то захватывали в плен, и в течение двадцати восьми часов меня избивали наволочкой, полной кусочков мыла, пока я не потерял всякое сознание. Однажды в подростковом возрасте отец повёз меня на зимнюю рыбалку на Север Канады — я провалился под лёд, и ледяная вода ощущалась словно тысяча ножей, вонзающихся в каждую клеточку кожи.

Все это было больно, но ничто не сравнится с чувством, когда видишь, как страдает тот, кого любишь, и не можешь с этим ничего поделать.

Поток раненых и эвакуированных пациентов переполнил ближайшие больницы, и серьёзные случаи отправляли в города с лучшим оснащением. Мэдди доставили в Денвер вертолётом, и как только меня освободили, я поехал к ней. Последние три дня я сидел у её койки, слушал гул аппаратов и молился, чтобы сегодня она открыла глаза.

Когда она выбежала из палаты, Мэдди, по-виду, поняла, что не успеет спуститься по лестнице с третьего этажа, поэтому вместо того чтобы бежать к лестнице, она свернула в другую сторону и спряталась под столом у медсестринского поста. Никто не ожидал, что взрыв будет таким мощным, поэтому, возможно, она думала, что там ей удастся укрыться от осколков. К счастью, она сообразила это вовремя, потому что лестничный пролет полностью обрушился. Её смекалка спасла ей жизнь. Я даже не хочу думать, что было бы, если бы она оказалась в лестничном пролёте или застряла в лифте во время взрыва.

После того как мы с Бауэром вылетили через окно, всё началось будто в замедленной съёмке. Некоторые эпизоды я помню так отчётливо, словно просматриваю фильм, а другие — такие расплывчатые, что не уверен, случились ли они вообще. Я не понимаю, как меня занесло в зону сортировки раненых, но после взрыва первое, что я помню — как сидел в палатке, где меня осматривала медсестра. Я спрашивал про Мэдди раз десять, но мне ничего не говорили. Не знаю, сколько времени прошло, но потом Пейтон нашла меня. Она сказала, что Мэдди нашли, но её везут в другую больницу — тогда мне это казалось непонятным. Всё, что я хотел, — увидеть её, но перед тем как загрузили в медикоптер и отправили в Денвер, я не успел.

Когда меня оставили под наблюдение, это раздражало, но затем выяснилось, что причина — проверка, не работаю ли я с Бауэром. Как только следователи убедились, что я не причастен и что это он действовал в одиночку, меня отпустили. Я надеялся на лучшее по поводу Мэдди, но надежда угасла, когда я приехал в Денвер. Она была в тяжёлом состоянии и особо не улучшилась в те тридцать шесть часов после взрыва.

Мне пришлось солгать медсёстрам и назвать её моей невестой, чтобы получить хоть какую-то информацию — я даже не колебался. Медицинскую информацию мне не могли дать, потому что мы формально не были родственниками, выбора не оставалось.

У Мэдди несколько переломанных рёбер, спад лёгкого, внутренняя кровопотеря, и её левая нога сломана в трёх местах. Но самое тяжёлое из повреждений — небольшое кровоизлияние в мозг. Сейчас из-за отёка нельзя точно сказать, насколько оно обширно; по снимкам и тестам видно, что оно, по крайней мере, локализовано — не прогрессирует, но и не уменьшается. По-моему, это лучший вариант из возможных сейчас: значит, организм пытается залечить повреждение, и, надеюсь, скоро будет больше ясности.

Её врач предупредил меня о всех возможностях: что она может ничего не помнить, когда придёт в себя; что понадобится месяцы реабилитации и терапии, чтобы вернуть простые движения и навыки; что она может и не проснуться вовсе.

Я не даю себе подумать о худшем. В глубине души я знаю, что она очнётся и всё будет хорошо. Я снова увижу её красивые глаза, услышу её нежный голос. Я верю, что скоро мы с ней и Тай вернёмся в Лас-Вегас и снова будем семьёй.

Тай не знает всех подробностей взрыва — это маленькое чудо, учитывая, сколько об этом говорили новости. Брат прилетел приглядеть за ним на пару дней, и Тай был полностью занят предвкушением встречи с дядей — это хоть на время отвлекло его. Но рано или поздно он начнёт задавать вопросы, и я надеюсь, что к тому моменту у меня будут ответы.

Бауэр выжил и был немедленно взят под стражу. Я, конечно, хотел бы, чтобы его разнесло в клочья, но знаю: он получит по заслугам. В тюрьме своя мораль, и люди вроде него там не задерживаются надолго.

Я тру лоб, откидываюсь в кресле и готовлюсь к ещё одной долгой ночи в реанимации. У Мэдди так много подключённых приборов, что каждые двадцать минут что-то сигналит, и медсестра заходит проверить. Чаще всего причина — некачекий скотч или отщёлкнувшийся провод, поэтому этот шум раздражает. Я еле встаю с кресла, только чтобы взять кофе или сходить в туалет, и поэтому успел познакомиться с персоналом.

— Мистер Моланари? — одна из медсестёр заглядывает в палату. Я часто её вижу, но имя не запоминаю — знаю её по радужному стетоскопу.

Я вежливо машу ей рукой и молчу.

— Хотела сказать: рано утром кто-то привёз буррито на завтрак, и на посту осталось несколько штук. Холодные уже и, возможно, чересчур сухие, но если хотите — берите.

Я провожу пальцами по волосам и качаю головой. — Спасибо, но я в порядке. Я чуть позже пойду в кафетерий.

Она слегка смеётся. — Вы сожалели об этом вчера, но, по моим данным, вы так и не уходили с этажа, — она улыбается и входит. — Знаете, сидение тут не ускорит её пробуждение. Телу нужно время. Дайте ему поработать.

— Я знаю, — отзываюсь я, но толком не настроен на общение. — Просто хочу быть рядом, когда она проснётся. Ей будет непонятно, и я хочу быть тем, кто всё ей объяснит.

— Это очень мило с вашей стороны. Но вам тоже нужно заботиться о себе, — настаивает она. Я улыбаюсь, потому что мне не нужна её помощь.

— Я забочусь о себе, но спасибо за заботу. Если хотите быть полезной, узнайте, связывался ли кто-нибудь с её родителями.

Она щёлкает языком. — Знаете, я не могу давать такую информацию, но посмотрю, что смогу сделать.

— Спасибо, — улыбаюсь я. Я понимаю, что она не может сказать мне прямо. Мне об этом говорили с самого моего приезда, но хотя бы это займёт её на какое-то время.

С того момента, как я приехал, я переживаю, что семья Мэдди появится. Думаю, больница уже связалась с ними или они видели новости, но время идёт, а их нет, и я начинаю сомневаться.

Очевидно, что её отец — полный придурок, но я бы хотя бы ожидал маму и братьев. Я не претендую на понимание семейной динамики, но если бы мой брат был в больнице, ничто в мире не удержало бы меня.