Чтение онлайн

О своих боевых буднях офицер по традиции рассказывал в письмах сестре Юлии: «Я по горло завален делами, целый день на позиции, возвращаюсь с обходом усталым <…> Положение на всех фронтах считается благоприятным; будут, конечно, и неудачи, придется за них не раз расплачиваться, но инициатива уже вырвана из немецких рук, немцы отбиваются, но удары наносим им мы» [137] . «Дорогая Юличка, завтра (18 июня 1916 года. — В. Б.) у нас атака, и мне придется принимать в этом бою очень серьезное участие и быть под сильным огнем» [138] . «Несколько раз попадал под большой огонь, а в ночь с 19 на 20 июня часа два находился в передовых окопах под таким сильным огнем немецких чемоданов [139] , что стало мне совсем грустно, но все это минуло и бесследно, и я опять жив, цел и здоров» [140] . 15 августа 1916 года Михаил Гордеевич был произведен в чин Генерального штаба полковника со старшинством 6 декабря 1915 года. Но к этому времени он уже больше месяца как находился на другом фронте — 64-я пехотная дивизия была переброшена с Западного на Юго-Западный, где боевые действия шли намного более активно, а основным противником нашей армии были австро-венгерские войска.

Тридцать первого августа полковник Дроздовский был ранен во время атаки. Сохранилось ее подробное описание: «Не имея возможности войти на месте в связь с отходящими по горным тропинкам казачьими разъездами, а следовательно, не имея никаких сведений о противнике и его расположении, решено было послать вперед разведку из батальона 254 пех[отного] Николаевского полка. Разведкой принял на себя руководство начальник штаба дивизии Дроздовский. К утру эта разведка определила линию фронта всего корпуса для перехода в контр-наступление против австро-германцев. По занятии Николаевским полком позиции остальные части дивизии были поставлены вправо и влево от него, заполнив таким образом образовавшуюся брешь, соприкасаясь правым флангом с Уссурийцами, левым же с 37 пех[отной] дивизией.

Подошедшими нашими свежими силами было предпринято частичное наступление, которое начало успешно развиваться на обоих наших флангах. Нам же необходимо было преодолеть сильнейшее естественное препятствие, в виде местного горного хребта с тактическим ключом — горой Капуль, за которой находился очень важный для нас Кирлибабский проход. Для взятия Капуля была назначена 64-ая дивизия, части которой ночной атакой в короткой штыковой схватке сбили противника и закрепились, послав донесение в штаб дивизии, что Капуль взят, о чем было немедленно сообщено в ставку Главнокомандующего. В связи с этим донесением, ночью же стали вырабатывать план дальнейшего наступления, когда с рассветом выяснилось, что нашими частями занята не гора Капуль, а лишь ее восточное плато. Было необходимо исправить эту ошибку и главное сгладить неловкость по отношению к Ставке. Взятие Капуля было назначено на 5-ое Сентября. Этой атакой взялся руководить подполковник Дроздовский, подтянув для этого весь свободный резерв. Мне кажется, что подполковник Дроздовский чувствовал, что его присутствие и личное руководство внушало строевым начальникам от командиров полков до младших офицеров уверенность в успехе, а для солдат казалось необычайным присутствие начальника штаба их дивизии. Атака носила характер стремительного, безудержного натиска. Но когда передовые цепи под действием смертоносного огня в упор, захлебнувшись, залегли перед проволокой, подполковник Дроздовский, приказав двинуть на помощь новый резерв, поднял залегшие цепи и с криком „вперед, братцы“, с обнаженной головой бросился впереди атакующих. Мы были у цели, я — командир роты, бежал рядом с подполковником Дроздовским, все это происходило в какие-то короткие мгновенья, но злая судьба не дала возможности довести Михаилу Гордеевичу так блестяще начатую атаку, — он был ранен. Ворвавшись в окопы противника, мы смогли продержаться там только до вечера, так как тщетно ждали поддержки со стороны соседних участков. Но там не было таких руководителей, которые готовы были с такой энергией до конца служить своему делу, как подполковник Дроздовский. Я не знаю, как на этот подвиг посмотрело высшее начальство, но мнение всех строевых офицеров и солдат было одно — не потеряй мы Дроздовского в этом бою, к вечеру мы бы уже спускались в Кирлибабский проход».

Рана оказалась серьезной, были разорваны мышцы правой руки ниже локтя, поврежден локтевой нерв. Потребовалось долгое лечение в одесском госпитале. Только 30 декабря 1916 года Михаил Гордеевич смог вернуться на фронт, но там узнал, что его, как пробывшего в отлучке больше двух месяцев, отчислили от должности. Пришлось ехать в Ставку, в Могилев, где 10 января 1917 года он получил назначение на должность исполняющего обязанности начальника штаба 15-й пехотной дивизии, действовавшей на Румынском фронте. По воспоминаниям Е. Э. Месснера, в то время штабс-капитана, «мне нелегко было служить при нем старшим адъютантом <…> Требовательный к себе, он был требовательным и к подчиненным, а ко мне, его ближайшему помощнику, в особенности. Строгий, необщительный, он не вызывал любви к себе, но уважение вызывал: от всей его статной фигуры, от его породистого, красивого лица веяло благородством, прямотой и необыкновенной силой воли» [141] .

В марте 1917 года до фронта из Петрограда стали доходить новости о грандиозных событиях. Обычно о Дроздовском пишут, как о яром монархисте, воспринявшем весть об отречении императора в штыки. Однако такая картина является слишком большим упрощением. В реальности все было сложнее, и сохранившиеся письма Михаила Гордеевича позволяют делать другие выводы: «Я никогда в жизни не был поклонником беззакония и произвола, на переворот, естественно, смотрел как на опасную и тяжелую, но неизбежную (выделено мной. — В. Б.) операцию. Но хирургический нож оказался грязным, смерть — неизбежной, исцеление ушло» [142] . Итак, переворот Дроздовский считал, несмотря на все его минусы, неизбежным, а страну — больной, и надеялся на то, что «хирургический нож» принесет ей «исцеление». Приводил в негодование его не сам переворот, а его последствия. Особенно возмущал полковника Приказ № 1, согласно которому в каждой армейской части был создан свой комитет, имевший право оспорить приказ командира. Но Михаил Гордеевич быстро сделал свой выбор — армию он не покинет и будет продолжать дело до конца: «Только из чувства личной гордости, только потому, что никогда не отступал перед опасностью и не склонял перед ней головы <…> Ведь я — офицер» [143] .

Шестого апреля 1917 года сбылась давняя мечта Дроздовского — он получил один из полков 15-й пехотной дивизии, 60-й пехотный Замосцкий (за шесть лет до того им командовал двоюродный прапрадед автора этих строк, генерал-майор М. П. Михайлов). Но счастья исполнение мечты не принесло: «Еще так недавно я чувствовал бы себя на седьмом небе, теперь же, какая это радость? — это непосильный крест. <…> Мне сейчас тяжело служить; ведь моя спина не так гибка и я не так малодушен, как большинство наших, и я никак не могу удержаться, чтобы чуть не на всех перекрестках высказывать свое пренебрежение к пресловутым „советам“. <…> Вчера (27 апреля. — В. Б.) наговорил несколько горьких истин одной из рот, те возмутились, обозлились. Мне передавали, что хотят „разорвать меня на клочки“ <…> Образ смерти является всем избавлением, желанным выходом» [144] . Но даже в этой тяжелейшей ситуации Михаил Гордеевич оставался верен себе и продолжал службу — ведь война шла, и «если не мы, то кто?..».

Одиннадцатого июля 1917 года 60-й пехотный Замосцкий полк впервые после долгого перерыва участвовал в наступлении и, как писал Дроздовский, «вследствие громадного превосходства сил мы имели успех, несмотря на то, что большая часть солдат была непригодна к бою» [145] (за этот бой Михаил Гордеевич 26 ноября был удостоен ордена Святого Георгия 4-й степени; правда, из-за всеобщего развала сам знак ордена он так и не получил и поэтому носил Георгиевскую ленту в петлице). В боях конца июля — начала августа полк выглядел уже значительно хуже: «Деморализованная, развращенная, трусливая масса почти не поддавалась управлению и при малейшей возможности покидала окопы, даже не видя противника» [146] . Пресекая «поголовное бегство полка», Михаил Гордеевич «приказал бить и стрелять беглецов» [147] , и эти меры подействовали отрезвляюще. Конечно, Дроздовский очень рисковал — в те дни солдаты могли попросту убить его и за куда менее жесткие требования соблюдать дисциплину. Но его непреклонная верность принципам, видимо, невольно заставляла подчиняться, так как 14 ноября Михаил Гордеевич записал: «Лично мое положение в полку пока очень прочное, пользуюсь и авторитетом, и уважением» [148] . Впрочем, сам он не мог не понимать, что все это лишь до поры до времени.

За бои 30 июля — 4 августа Дроздовский был представлен к 3-й степени ордена Святого Георгия. Сестре он написал, что «теперь, за всеми этими событиями, представление, вероятно, и до Думы не доберется» [149] , и оказался прав — ордена Михаил Гордеевич так и не получил.

После Октябрьского переворота армия окончательно покатилась по наклонной. Правда, фронтовой комитет советскую власть не признал, и на Румынском фронте, находившемся далеко от столицы, пока сохранялось хотя бы некое подобие порядка. Михаил Гордеевич даже был назначен командующим 14-й пехотной дивизией (53-й Волынский, 54-й Минский, 55-й Подольский и 56-й Житомирский пехотные полки). Но ни о каких серьезных военных действиях речь уже не шла. 26 ноября на Румфронте было заключено перемирие с противником, 30 ноября введена выборность командиров, а 16 декабря отменены чины, погоны и ордена… Михаил Гордеевич испытывал по поводу всего происходящего двоякие чувства. 6 декабря он записал в дневнике: «У нас на фронте все уже дошло до последнего предела развала, и я уже ни с чем не борюсь, ибо это совершенно бесполезно — просто наблюдаю события» [150] . Но с другой стороны, наблюдая, Дроздовский шел к самому важному решению своей жизни — не отчаиваться, не складывать руки при виде хаоса, не впадать в апатию, а действовать, так как «все это развязывает руки». Он задумал создать добровольческую часть, которая могла бы присоединиться к Алексеевской организации — зародышу будущей Добровольческой армии. Сведения о ней уже добрались до Румфронта, и многие офицеры на свой страх и риск отправлялись на Дон, к М. В. Алексееву и Л. Г. Корнилову, самостоятельно. Но Дроздовский небеспочвенно считал, что большому, хорошо вооруженному отряду добраться до Дона будет проще, чем одиночкам. Фактический главнокомандующий Румынским фронтом генерал от инфантерии Д. Г. Щербачёв [151] (формально фронтом командовал король Румынии Фердинанд I) поддержал начинание Дроздовского и обещал ему помощь.

Одиннадцатого декабря Михаил Гордеевич прибыл в город Яссы, где размещался штаб Румынского фронта. Он надеялся найти в городе офицеров-единомышленников, которые разделяли бы его уверенность в необходимости дальнейшей борьбы. На другой же день он встретился с лидером тайной офицерской организации капитаном Н. В. Сахаровым, а в полночь 15 декабря капитан Федоров представил Дроздовского группе офицеров, собиравшихся уходить на Дон. Это были девять артиллеристов 61-й артиллерийской бригады во главе с капитаном Сергеем Родионовичем Ниловым [152] .

— Я думаю начать в Яссах формирование отряда для борьбы с большевиками, — без долгих предисловий сказал Дроздовский. — Согласны ли вы присоединиться ко мне?

— Так точно, господин полковник, — единодушно отозвались офицеры.

— Кто из вас старший?

— Капитан Нилов, честь имею.

Офицеры обменялись рукопожатием, и Дроздовский коротко заключил:

— Завтра в штабе фронта у полковника Давыдова получите ордер на помещение и будете комендантом [153] .

После этой встречи Михаил Гордеевич записал в дневнике: «На неопределенное время остаюсь в Яссах, дела очень много. Я вовсе не честолюбив и отнюдь не ради известности среди толпы и не ради ее поклонения пытаюсь взять как можно больше в свои руки. Честолюбие для меня слишком мелко, прежде всего я люблю свою Родину и хотел бы ее величия. Ее унижение — унижение и для меня, над этими чувствами я не властен, и пока есть хоть какие-нибудь мечты об улучшении, я должен постараться сделать что-нибудь. Не покидают того, кого любишь, в минуту несчастья, унижения и отчаянья. Еще другое чувство руководит мною — это борьба за культуру, за нашу русскую культуру» [154] .