Чтение онлайн

–  Только терпение, синьора. И надежду увидеть вас.

Обмениваемся с патрицием пожатиями, и я получаю возможность целую минуту любоваться ослепительным рядом золотых коронок. Кузена Дины зовут Альберто Фожолли, и, если верить прононсу, он сицилиец. Перестав улыбаться, он выпячивает нижнюю челюсть - модное для Италии движение, введенное в фашистский обиход синьором дуче.

Легким зонтиком из китайского шелка Дина пытается спасти меня от солнца, но зонт слишком мал, и тени хватает только на болонку. Мило улыбаясь, Дина вовлекает меня в разговор.

–  Я так люблю тепло… А вы?

–  Разумеется.

–  Если поезд задержится, Альберто свезет нас на набережную. О мадонна, есть ли что-нибудь изумительнее пальм и моря?

–  Придется вызвать машину из квестуры [3] , - говорит Альберто и солидно вздергивает плечи.
– К сожалению, я, как и ты, приехал поездом.

–  Это так мило - встретить меня здесь. Я не особенно рассчитывала.

Дальше разговор скачет, как козлик по горной тропке. Намеки, понятные Дине и Альберто и недоступные мне, сыплются камешками, не задевая моего внимания. Из них я улавливаю только одно: кузен Дины - важная шишка в фашистской партии.

Я не видел Дину с ночи. Фон Кольвиц гипнотизировал меня до утра, и я уснул перед самой границей. Осмотр при переезде был поверхностным и формальным, югославская стража, усиленная пожилым лейтенантом вермахта, откровенно тяготилась своими обязанностями, и проводник, еще с вечера собравший наши анкетки и паспорта, быстро увел ее в свое купе пить кофе. Пробудившись на время осмотра, я тут же вновь принялся досматривать отложенный сон, а фон Кольвиц остался бдеть, как на карауле.

Окончательно я проснулся в Триесте, когда поезд уже стоял и чернорубашечники очищали вагоны от пассажиров. Проходя мимо первого купе, я заглянул в него, но ни не было ни Дины, ни ее вещей. Наши чемоданы - в том числе и кофр фон Кольвица - стались на местах: проводник объявил, что досмотр начнется позже.

Об исчезновении синьоры Ферраччи и ее багажа я думал не больше секунды, поглощенный наблюдением за фон Кольвицем и его маневрами. Но сейчас я искренне рад обществу Дины, а еще больше приятному знакомству с ее кузеном.

–  Я умираю от жажды, - говорит Дина.
– И Чина тоже.

Альберто делает приглашающий жест.

–  Ресторан к твоим услугам.

–  Вы с нами, Слави?

–  Увы, - отвечаю я и указываю на карабинеров у турникета.
– Италия взяла меня в плен.

Альберто пожимает плечами.

–  у вас будет повод оценить итальянское гостеприимство. Обещаю вам… А эти - что ж?
– они выполняют приказ. Потерпите немного, формальности не длятся долго.

–  Бедняжка, - говорит Дина.
– Я принесу вам воды. Самой холодной. Что вы предпочитаете - “Карлсбад” или “Виши”?

Мне ровным счетом все равно, но я тяну с выбором, ибо вижу, как из дверей вокзала выходят двое штатских с очень характерными напряженными лицами. Лавируя в толпе, они идут в нашу сторону. Карабинеры возле турникета подтягиваются и замирают в стойке пойнтеров.

Дина удаляется, а я стыну столбом, охваченный дурными предчувствиями.

Предчувствия, как правило, редко обманывают меня. Эти - тоже. Штатские, держа правые руки в карманах, подходят ко мне. Бесполезно делать вид, что беззаботно лорнируешь публику.

–  Синьор прибыл с этим поездом?

–  Да, конечно…

–  Ваше имя?

–  Багрянов Слави, коммерсант из Софии.

–  Следуйте за нами.

Пересиливая внезапную немоту, задаю положенный вопрос:

–  Кто вы такие?

–  Там узнаете…

“Там” оказывается тесной комнаткой; единственное окно затемнено решеткой. Письменный стол, закапанный чернилами, расчехленный “ундервуд” и громадный портрет дуче. Два стула. Телефон. Вот и все.

Фон Кольвица в комнате, разумеется, нет, но дух его незримо витает за спинами моих конвоиров. Значит, оберфюрер все-таки донес. Почему? Просто поддался мысли о том, что мог быть излишне откровенен минувшей ночью, или же в чем-то усомнился? В чем?… Один из штатских садится за стол, извлекает из кармана мой паспорт и погружается в его изучение, давая мне несколько минут на дедуктивные экзерсисы. Все-таки я склонен думать, что фон Кольвиц только страхуется. Иначе он пошел бы ва-банк, приказав арестовать меня, не доезжая границы. Скандала с болгарским консульством при наличии улик он мог бы не опасаться… Другое дело - деликатные сомнения. Их лучше разрешать руками ОВРА [4] , предоставив ей в случае чего самой выпутываться из истории, связанной с протестами нашего консула.

–  Куда вы едете?

–  В Берлин.

–  Почему через Италию?

–  У меня дела.

–  С кем?

–  С родственными фирмами, торгующими хлебом.

–  Ваша виза не дает вам права быть в Риме.

–  Я полагал…

–  Что вы полагали? Действительно, что я полагал?

Надеялся, что сумею добиться разрешения миланской квестуры на поездку в столицу? Удовлетворит ли господ такой ответ?

–  Где его багаж?

Ответ доносится из-за моего плеча.

–  Его понесли на досмотр.

–  Что вы везете?

–  Ничего… То есть ничего запрещенного. Одежда, белье, рекламные проспекты… Немного денег.

–  Сколько?

–  Это допрос?

–  А вы думали - интервью?

–  Тогда я отказываюсь отвечать. Я - подданный Болгарии и требую вызвать консула.

Тот, что сидит за столом, вскидывает брови, но я не реагирую, так как думаю не о нем, а о своем чемодане - старом фибровом чудовище, оклеенном этикетками отелей. Не покажется ли таможенникам подозрительным его вес, когда они вытряхнут вещи? Впрочем, у него массивные стальные наугольники, которые при всем желании нельзя не заметить.

Контрразведчики изучают мой паспорт. Молчат. Они явно чего-то ждут. Или кого-то?

Не пора ли рискнуть?

–  Мне кажется, господа, что вы перебарщиваете. Наши страны и наши правительства дружески сотрудничают в войне, я приезжаю к вам, чтобы предложить первосортную пшеницу вашим солдатам, а вы учиняете насилие и произвол. Арест без ордера и прокурора! Это же скандал, господа!

Сидящий за столом отрывается от паспорта.

–  Кто вам сказал, что вы арестованы?

–  А разве я свободен? Не хватает только наручников!

–  Вы бы давно ушли отсюда, но для этого надо сначала ответить…

–  Повторяю: только в присутствии консула.

Значит, я прав: у них ничего нет против коммерсанта Багрянова. Только донос оберфюрера, оберегающего свою карьеру.

–  Мой поезд уйдет, - говорю я и демонстрирую часы - золотой “лонжин” на увесистом браслете. При взгляде на него у господина за столом загораются глаза.

–  Успеете, - говорит он, и в голосе его проскальзывает колебание.

Чего он все-таки ждет?