Чтение онлайн

Занятия ремеслами в домашних условиях уже давно ассоциируются с избытком свободного времени и досуга [120] . Мужская вязаная (или украшенная вышивкой) одежда в свое время служила маркером социального статуса. Предполагалось, что человек достаточно богат и его жена может тратить время не на работу, а на изготовление для своего мужа красивой одежды, требующей высокого уровня мастерства. Кроме того, наличие трикотажных вещей в мужском гардеробе означало, что его владелец располагает досугом и может позволить себе соответствующие занятия, то есть снова подтверждало его богатство и социальный статус.

С появлением оплачиваемых отпусков в Великобритании в 1930-е годы и с развитием разных видов массового досуга повседневная мужская одежда превратилась в необходимость. Спрос на вязаную одежду рос. Подарить другу или мужу вязаную вещь означало подтвердить наличие романтических отношений. К 1950-м годам вязание в руках девушки демонстрировало готовность к серьезным отношениям и потенциальные навыки будущей хорошей хозяйки. В американских журналах для подростков того времени утверждалось, что вязание – один из лучших способов избежать любовных драм или вылечить разбитое сердце: «Надеюсь, вы не собираетесь просто сидеть и думать о том, как хорош ваш избранник. Займите себя чем-нибудь! Сходите купите шерстяную пряжу, начните набирать петли на спицы, и вы поймете, что вязать что-то для него – это хороший способ развлечься. Вы не только скоротаете время, но и проведете его с пользой: у вас будут подарки, которые говорят сами за себя. „Связано с любовью“. Что может быть лучше?» [121] Весьма сомнительно, чтобы вязание действительно было надежным способом завоевать сердце возлюбленного. Нет никаких свидетельств успешности подобных предприятий; весьма вероятно, что многие юные дамы так и оставались одни с разбитым сердцем и никому не нужным свитером. Процитированная инструкция имела другую прагматическую цель: девушкам предлагалось завоевать мужчину мечты, демонстрируя ему специфические навыки будущей жены. Вместо пустых романтических мечтаний ей следовало обратиться к более полезным занятиям, одновременно усваивая домашние роли, традиционно предписываемые женщине обществом. На страницах изданий создавался весьма неоднозначный женский образ. От женщины требовалось превзойти соперниц и попытаться заарканить мужчину всеми доступными способами. Ей следовало быть хитроумной и коварной, выслеживая избранника, как пугливого оленя, чтобы в конце концов уловить его в сети связанного вручную джемпера. Образ ручного вязания как символ романтической любви недавно возродился в рамках движения новой семейственности, манифестом которого служит, например, книга Джудит Дюран под названием «Не вяжите мужчине свитер, пока у вас на пальце нет обручального кольца». Автор советует читательницам, какие вещи следует вязать на разных стадиях ухаживания, причем модели становятся все сложнее по мере того, как развиваются отношения [122] . Вязание и романтическая любовь кажутся неразлучными – и джемпер выступает признаком и проявлением любви. Впрочем, эта сентиментальная гипотеза не учитывает более прагматичную цель вязальщицы: целенаправленно заявить свои права на объект привязанности и вызвать к себе ответные чувства мужчины, подарив ему столь значимую вещь. Такая одежда не только говорит: «Сделано с любовью», но и заявляет: «Ты должен любить меня, потому что я сделала это для тебя». Таким образом, вязание оказывается не только семантически нагружено, оно потенциально вносит в отношения мужчины и женщины ряд проблем.

Манипулятивный потенциал вязания проявляется не только в форме подарков. Женщины, которые вяжут вещи для мужчин на протяжении совместной жизни, формируют не только их гардероб, но и саму репрезентативную концепцию, которой мужчинам приходится соответствовать. Они создают мужской образ и устанавливают взаимоотношения со спутником жизни, основанные на идее удовлетворения потребностей. Мужчины нуждаются в одежде – женщины ее производят [123] .

По мере роста популярности вязания рос спрос на издания с инструкциями по изготовлению трикотажных моделей. На иллюстрациях изображались мужчины в вязаной одежде. Разумеется, они демонстрировали, как должен выглядеть готовый наряд. И вместе с тем, в соответствии с принципами бытования визуальной культуры, эти издания представляли не только образы одежды, но и соответствующий образ мужчины. Мужчины-модели были выставлены напоказ; выбирая вещь для вязания, женщины пристально изучали их. Эти образы служили репрезентацией маскулинных качеств, которыми, как предполагалось, должны были обладать и будущие владельцы вязаных вещей. Они демонстрировали, что значит быть мужчиной. Именно этот мужской образ как таковой служил объектом женского потребления, становясь идеалом, который, казалось, можно было воплотить – в буквальном смысле, вывязать – в процессе создания свитера.

Мужчины-модели в инструкциях по вязанию выглядели весьма специфично. До конца 1960-х годов эти образы были подчеркнуто обыденными. Среди моделей было много мужчин в возрасте или, наоборот, совсем мальчиков: иными словами, они не годились на роль сексуально привлекательного желанного объекта. Отсутствие гламурного блеска и подчеркнутое несовершенство образов служило одним из приемов конструирования и репрезентации маскулинности. Обычно мужчины на иллюстрациях занимались спортом или творчеством: рисовали, катались на велосипеде, играли в гольф, часто парами. Иными словами, они были вовлечены в активную деятельность, а не просто пассивно стояли, демонстрируя трикотажные изделия. Они никогда не смотрели прямо в камеру – взгляд был устремлен куда-то вдаль. Этими мужчинами невозможно было обладать, их нельзя было контролировать или хотя бы превратить в объект созерцания.

Маскулинность ассоциировалась с активным образом жизни, духом товарищества, досугом. Эти люди не конкурировали друг с другом на работе или на спортивной арене, они были поглощены гораздо менее агрессивными занятиями, что отчасти шло вразрез с традиционным представлением о маскулинности. Глянцевые издания создали вариант образа естественного человека – во время досуга, за хобби или невинными развлечениями. Вместе с тем модели выглядели несколько напряженно; поэтому фотографии казались подчеркнуто инсценированными. Чрезмерная сконструированность, театрализованность сцен, установка на позирование моделей, симулирующих естественность и непринужденность, образы мужских пар, явно наслаждающихся обществом друг друга, – все это создавало отчетливый гомосексуальный подтекст.

Проблемы конструирования маскулинности служат предметом осмысления в работах художника Марка Ньюпорта, создателя вязаных костюмов для супергероев. Он интерпретирует мужественность, используя в качестве инструмента фрейдистскую модель взаимоотношений «оно», «эго» и «суперэго». Ньюпорта интересовали современные представления об отцовстве. Художник поясняет: «Я занялся костюмами супергероев, потому что эти люди служат воплощением мифического образа защитника. Вязаное полотно придает образу супергероя, человека действия, противоречивый смысл: акриловая пряжа, которую я использую, в ручной вязке провисает и сползает вниз. Я выбрал именно акриловую пряжу, потому что из нее мама вязала мне свитера, чтобы защитить от зимних холодов Новой Англии». Каждый костюм – это связанный в натуральную величину наряд одного из персонажей комиксов, своего рода репрезентация суперэго. Однако, лишенный тела, он свисает, как безжизненная оболочка, как будто демонстрируя, что связанный костюм невозможно наполнить, найти ему реальное воплощение. Все эти вещи Ньюпорт связал сам, бросив вызов расхожим представлениям о вязании как занятии, неподходящем для мужчины. Очевидно, что трикотажное полотно плохо годится для подобной одежды: оно тянется, садится при стирке, легко распускается и служит символом несовершенства. По замыслу Ньюпорта, идеальный маскулинный образ слишком сложен и недостижим. Концепция мужчины-защитника – всего лишь социальная конструкция, маскарадный костюм; наряд героя выглядит рыхлым и непрочным, демонстрируя скорее слабости, присущие эго, нежели экстраординарные способности спасителя Вселенной.

Аналоговые скульптуры Ньюпорта демонстрируют пропасть между реальным человеком и социальным представлением о том, каким ему следует быть. Подобно им, гомосексуальные мужские образы в руководствах по вязанию кажутся выхолощенными; мужчины здесь выглядят неловкими и напряженными, они уязвимы и как будто лишены силы. Можно предположить, что вязание, будучи преимущественно женским занятием, служит воплощением женской власти. Женщина, которая вяжет одежду для мужчины, совершает тем самым акт манипуляции и контроля, как в случае со свитером, связанным с любовью. Мужчина же, надевая подобную одежду, демонстрирует покорность воле доминирующей над ним жены. Если одежда делает человека, что же происходит с маскулинностью, когда ее конструируют женщины?

Как я уже упоминала, маскулинный образ, представленный в руководствах по вязанию, несколько затушеван. Мужчина избегает прямого взгляда, он застенчив и лишен сексуальной притягательности. Это выхолощенная маскулинность, или, используя определение Наоми Вульф, образ евнуха, противопоставленный образу зверя [124] .

За последние тридцать лет развитие феминизма и повышенный интерес к роли женщин в истории отодвинули обсуждение проблем маскулинности на второй план. Считалось, что маскулинность является нормой и, следовательно, неоспоримым феноменом. Разумеется, мужественность не универсальна; она не предполагает одной всеобъемлющей идентичности. Если феминность имеет свою собственную идентичность, противопоставленную маскулинной, то маскулинность должна иметь дефиницию, чтобы продемонстрировать обратное. Единого и всеобъемлющего образа женственности не существует. Точно так же маскулинность нельзя считать ни стабильным, ни универсальным феноменом, даже если она представляется таковой. Очевидно, что деятельность гомосексуальных сообществ в последние годы поставила под сомнение само представление о маскулинности и ее конструктах.

Историки и теоретики культуры писали о репрессивных смыслах маскулинности, ассоциирующейся с конкурентоспособностью, насилием, агрессией, властью и силой. Как ни парадоксально, именно эти характеристики маскулинности являются желанными и доминирующими в представлении общества. Они воспринимаются как норма, по отношению к которой маркируется «различие», или «инаковость».

Маскулинность всегда понималась как стабильный конструкт. Начиная с Викторианской эпохи, когда началась социокультурная дифференциация полов, мужское рассматривалось как норма, по отношению к которой формировался образ «Другого». Промышленная революция, колониализм, развитие естественных и социальных наук, достижения в области техники привели к тому, что «белый европейский мужчина» превратился в стандарт, которым поверяли, маркировали и соотносили все остальное. Маскулинность, таким образом, ассоциировалась с правотой и подлинностью, в то время как не-маскулинность (а также не-белая европейская маскулинность) понималась как нечто девиантное.

Если маскулинность считается нормой, то ее характеристики могут рассматриваться как ключевые идеологические составляющие западной белой цивилизации. Маскулинность ассоциируется с доминирующей, властной и рационалистической культурой. Бинарная оппозиция мужское/женское подразумевает множество аналогов: мужское связано с городом, трудом и торговлей, рациональностью, серьезностью, твердостью, силой; женское – с противоположными категориями: деревней, домом, иррациональностью, легкомыслием, мягкостью и слабостью.

В суровом маскулинном мире почти не находится места для моды, поскольку она ассоциируется с легкомыслием или гомосексуальностью [125] . Это не означает, разумеется, что мужской моды не существует и что мужчинам доступны только строгий крой и мрачные цвета. Сезонные изменения в равной степени характерны как для женских, так и для мужских коллекций [126] . Однако на разряженного в пух и прах мужчину всегда смотрели с большим подозрением. Соответственно, формальный стиль и деловой костюм доминировали в мужском гардеробе на протяжении большей части столетия. Можно предположить, что проблему составляла не одежда как таковая, а возможности демонстрации тела и самопрезентации с элементами перформанса. Отклонение от маскулинной нормы в этом случае ставило под угрозу социальный статус-кво и патриархальные устои общества в целом.