О горе вашим детям, если вы оставите им свое горькое отцовское наследие.
Мюнцер
Мы не Мюнцеры, не Гусы, не Жижки,На которых вечно валятся шишки.Наша хата не в середке, а с краю,Мы живем и головы не теряем.Не теряем головы, не теряем,Хоть ее у нас легко потерять.Наши диспуты, протесты и спорыУкрепляют, а не рушат престолы.Революции в защиту короныСовершаются легко и бескровно.Абсолютно, абсолютно бескровно,Только руки почему-то в крови.
О ДВУХ РЫЦАРЯХ ВЕЛИКОЙ КРЕСТЬЯНСКОЙ ВОЙНЫ
Берлихинген Гёц, если ты и герой,То только — трагедии Гёте.Опущен занавес. Сыграна роль.В полях отдыхает пехота.И повторяется с давних порВсе тот же финал неизменный:Свет в зале. Сыгравший тебя актерВыходит на авансцену.Ему, актеру, и дела нет,Что годы сметает ветер.Четыреста лет. Четыреста летТебя уже нет на свете.Но скачет и скачет по всем временамИ души потомков греетТобою преданный Флориан,Неистребимый Гейер.Такой же рыцарь, как был и ты,Такой же опытный воин, —Не предал он, не сбежал в кустыПеред решающим боем.Сумел он голову честно сложить,А ты — разрывался на части,Все время решая, кому служить:Восстанию или власти.Ты, рыцарь, дорогу искал поверней,Боялся удачу прохлопать.Но служат тем, кто сегодня сильней,Не рыцари, а холопы.Берлихинген, Гёц, благородный холоп,Некстати полезший в драку,Когда бы солнце твое ни взошло б,Оно — порождение мрака.Тысячелетья идут на слом,Но подвиг живет не старея.Когда бы время твое ни пришло б,Оно — бесславное время.И ты, Берлихинген, не герой,Не будет тебе постамента.И даже в театре не ты, а другойСтяжает аплодисменты.И время пощады тебе не дастВ далекие наши годы.Опущен занавес. Свет погас.В полях отдыхает пехота.Но скачет и скачет по всем временамИ души потомков греетНеумирающий Флориан,Неистребимый Гейер.
О КУРФЮРСТЕ ФРИДРИХЕ САКСОНСКОМ, ПРЕСЛЕДОВАВШЕМ МЮНЦЕРА И УМЕРШЕМ С НИМ В ОДИН И ТОТ ЖЕ ГОД
Фридрих Третий, курфюрст, до сих пор непонятно.Как тебе удалось умереть в двадцать пятом.Города и деревни, как свечи, горелиВ этом смертном году над твоим изголовьем…Бедный Фридрих Саксонский, ты умер в постелиВ двадцать пятом, когда умирали герои.Умирали в бою, на костре и на плахе,Лишь в последний момент вспоминая о страхе,Чтобы он вместе с ними развеялся прахом,Чтоб в грядущем живые не ведали страха.Мюнцер, Пфейфер и Шен, Рабман, Гербер и Веэ —Неизвестно, кто младше из них, кто старее.Потому что с веками стираются даты,И ровесники эти борцы за свободуНе по году рожденья — по смертному году…Им навеки остался один двадцать пятый.Ты же, Фридрих, имеешь и дату рожденья,И правленья, и прочие громкие даты, —Что же ты умираешь не в честном сраженьеВ двадцать пятом, когда умирают солдаты?Потому что не знаешь, за что умираешь,Умираешь — лишь опыт чужой повторяешь.Мол, до нас умирали — и мы умираем,Кто-то нас пожалеет, а кто-то заплачет…Вспомни, Фридрих: минуты с веками сверяя.В двадцать пятом году умирали иначе.Умирали в бою, на костре и на плахе,Очень важно, курфюрст, этот опыт усвоить.В нашей жизни, курфюрст, величайшее благоЗнать, за что умереть.А иначе — не стоит.Время катится нам навстречу, как могучий морской прибой,И одним ложится на плечи, погребая их под собой,А другим — немногим, немногим, что сумели дать ему бой, —Время робко ложится под ноги, возвышая их над собой.
ШТУТГАРТ, 1782 ГОД
На книге, которая вышла в Штутгарте,Место издания — город Тобольск.Где Тобольск — и где Штутгарт.Шутка ли!Неужто поближе мест не нашлось?Как видно, автор издания, Шиллер,Крамольный свой заметая след,Не знал, что первая книга в СибириВыйдет еще через десять лет.Не знал, что еще не сегодня, не завтраТуда, за многие тысячи верст,Первый вольный российский авторОтправится по этапу в Тобольск.Простим мы Шиллеру произвольность,Простим, что город выбрал не тот.Но первая русская ода «Вольность»Уже написана в этот год.Чужая история снова стоит у двери.Чужая история просит меня: «Отвори!Брожу я по улицам, в каждую душу кричу,Но, видно, с веками мой голос ослаб чересчур.В шестнадцатом веке остался бессильный мой крик,К старинным руинам, к унылым могилам приник.А я все хожу и в чужие столетья стучу,Из мертвых веков до живых достучаться хочу.Кричу в телефоны, на ваших неонах горю,А с кем говорю? Я сама лишь с собой говорю.Послушай: когда-то был в мире шестнадцатый век.Теперь он вчерашний ли день, прошлогодний ли снег,Но был он живым, и его распинали и жгли,Стирали с лица… да, вот этой же самой земли.Но он не сдавался, крепился и прожил сто лет.Века это могут. Наверное, знают секрет.Впусти меня в дом, я о многом тебе расскажу,Я многое знаю, я память веков сторожу,Но я изболелась от стольких утрат и потерь.Ты слышишь? Мне страшно…»И я открываю ей дверь.
ГЕРМАНИЯ, 1525–1945
Я пишу о Крестьянской войне,Как сейчас ее вижу.Что до этой истории мне?Были войны поближе.Но от самых далеких темНикуда мне не деться.Я пишу, хоть немцы не теМне запомнились с детства.Где-то даль переходит в близь:В страшном имени ГемлингТак и кажется, что сошлисьГитлер, Гиммлер и Геринг.Старый Гемлинг для всех означалГоре, страх и погибель.Это кличка была палача.То же самое — Гитлер.Я вхожу в незнакомую жизнь,В то далекое время,Чтоб забыть ужасающий смыслСлова доброго: «немец».И сливаются даль и близь,Как сливаются реки,Чтобы страшное слово «фашист»Не забылось вовеки.
КАЗНЬ МЮНЦЕРА
Мюнцер пытан,Мюнцер мучен,Мюнцер страху не научен.Не умеет Мюнцер жить —Надо голову сложить.Лютер,Мюнцера учитель,Нынче Мюнцера мучитель.Дело в буквочке одной,И она всему виной.Потому что если вдруг выПозабыли ради буквыЧеловека — горе вам!Буква мертвая — мертва.Ну, а те, какие живы,От мертвящей буквы лживы,И вгоняет в правду ножОтставная правда — ложь.Убивают лютеранеСвой порыв,Огонь свой ранний,Жгут былой огоньОгнем,Чтоб скорей забыть о нем.Доктор ЛютерСмотрит люто:Мюнцер,Вождь простого люда,Веки гордые смежив,После смерти —Снова жив.Есть такие чудодеи:Жить при жизни не умеют,Им при жизни жизнь горька,А умрут —Живут века…Только память живет века,Человек — меньше века.Коротка,Как эта строка,ЖизньЧеловека.Но вмещает она красотуУтра, вечера, дня и ночи.Если ж кто-то эту строкуОбрывает до точки,Нарушается общий ритм,Пропадает звучанье.Все, что в тексте еще говорит,Призывает к молчанью.Только память живет потом,Утешение — в этом.Но ведь память — уже не то,Если нет человека.Лишь одна обрывается жизнь,Мир огромен и прочен, —Но уже теряется смыслУтра, вечера, дня и ночи.
* * *
Великие творцы и генииРаботали в плохих условиях:Ведь зарождалось ВозрождениеВ жестокий век Средневековья.И это был процесс естественный,Не вызывавший возражения:Причина приводила к следствию,Средневековье — к Возрождению.Однако иногда случаетсяСовсем обратное явление,Когда внезапно возрождаетсяСредневековье — в Возрождении.И до сих пор ночами снятся намСредневековые обычаи…В двадцатом веке век двенадцатыйЯвление патологическое.
* * *
Но трезвый реалистРассудка не теряет:Зачем идти на риск?Зачем ходить по краю?Не лучше ль на краюНасиженного адаСебе построить хатуИ жить в ней, как в раю?Мудрец сказал: «Хлеб открывает любой рот».Добавить надо бы: «…и закрывает».
БРАТ ВЕЛИКОГО УЛЬРИХА
Не ровен час, не ровен,Увы, не ровен час!Отважный рыцарь ФровенСвоих друзей предаст.И, дикою оравойСмиряя города,Он учинит в РейнгауРасправу без суда.Как будто он, как будтоНе рыцарь, а пират.Как будто славный ГуттенЕму совсем не брат.Они сражались рядомИ шли бесстрашно в бой,Сметая все преградыИ жертвуя собой.Не ровен час, не ровен,Не ровен час — и вдругОтважный рыцарь ФровенВрагам первейший друг.И он карает люто,Впопад и невпопад.Забыл он, Фровен Гуттен,Что жил на свете брат.
ПЕЧАТНОЕ ИЗВИНЕНИЕ БЫВШЕГО РЕВОЛЮЦИОНЕРА
О, те, которые успокаиваются и ни к чему не стремятся! Этим людям ничем нельзя помочь.
Мюнцер
Извините Карлштадта за Мюнцера,Не судите его с пристрастностью.Наложите свою резолюциюО Карлштадтовой непричастности!Пусть он Мюнцеру был приятелем,Но к нему относился критически,Выражая всегда неприятиеКрайних мер, а тем паче — физических.Он всегда был против движенияИ, беседуя с орламюндцами,Отговаривал их от сражения.Извините Карлштадта за Мюнцера.Он всегда возмущался крамолоюИ престолу был предан внутренне.Не рубите Карлштадту голову,Хватит тех, что уже отрублены.Не спешите принять решение.Чуть помедлите с приговорами:Это страшное унижение —Стать короче на целую голову.Пусть свой век доживет спокойненько,Он не сделает вам революции.Извините его за покойника,За товарища бывшего — Мюнцера.
О СУДЬБЕ ЖИТЕЛЕЙ КИЦИНГЕНА, ОСЛЕПЛЕННЫХ МАРКГРАФОМ КАЗИМИРОМ И МАРКГРАФОВОЙ ДАЛЬНЕЙШЕЙ СУДЬБЕ
И наступит в Германии мир,И приблизится час возмездья,И кровавый маркграф КазимирЗаболеет кровавой болезнью, —А слепые всё будут идтиПо земле среди вечного мрака,Проклиная земные путиИ жестокую волю маркграфа.На кого снизойдет благодать?Каменисты пути и неровны…Будет долго маркграф умирать,Истекая поганою кровью.Даже самый высокий рангНе спасает от поздних расчетов:Кардинал досточтимый ЛангБудет век доживать идиотом.Гёц Берлихинген жизнь проведетПод бессрочным домашним арестом.На кого благодать снизойдет?Никому никогда не известно.Неизвестно, что ждет впередиИ когда заживется привольно…А слепые всё будут идти —Через годы и беды, и войны.Снова вспыхнет неравный бой,Прозвучат боевые клики…Будет много крестьянских войн —И великих, и невеликих.Много будет…И век не одинНа безвестных костях созреет.А слепые всё будут идти —До тех пор, пока не прозреют.
ЯРМАРКА
— Красавица! Почем берешь за унцию?— Штаны украли!— Наливай бокал!— Кто, Мюнцер? Нет, не знаю. Что за Мюнцер?— Какой-то немец.— Сроду не слыхал.— Горячие! А ну, кому горячие!— Сними две карты. Ставлю пять монет.— Подайте на стакан вина незрячему!— Купи телегу — повидаешь свет!— Он был учитель. Или проповедник.— Украли лошадь!— А штаны — нашлись!— Его казнили. Он стоял за бедных.— Ну, это врешь! Какая в том корысть?Ах, ярмарка!Немало свежих истинЗдесь сохраняет свежесть много лет.И Мюнцер,Тот, что умер бескорыстно,Давным-давно покинул этот свет.
ПОСЛЕ МЮНЦЕРА
Истинно говорю вам, я буду возмущать народ. Прощайте!
Мюнцер
Сто лет после Мюнцера. Кастель Сант-Эльмо. Тюрьма.Кромешная тьма, над которой в веках вознесетсяТакой же мятежный, не знающий страха Фома,Сквозь тьму подземелий пробившийся к «Городу Солнца».Как мир этот тесен и как бесконечен срок,Который тебе в этой затхлой могиле отпущен!Фома Кампанелла, с тобою всевидящий бог,Тюремщик всевидящий и вездесущий.Но тщетны усилья и каменных стен, и оков,Всевидящих стражей и прочих союзников мрака.Фома Кампанелла пробьется сквозь толщу веков,А им никогда не подняться из бренного праха.А время идет. После Мюнцера двести лет.И, смертью своей прерывающий жизни молчанье,Священник из Реймса, крестьянский философ МельеОставит потомкам свое «Завещанье».Он бога отвергнет, тиранов земли проклянет,Он голос поднимет в защиту веками безгласных.И с жизнью покончит. И кара его не найдет,Поскольку над мертвым владыки не властны.Неправда, что смерть налагает молчанья печать,Вы только сказать свое слово сумейте.Порою для этого нужно всю жизнь промолчать,Чтоб вдруг, заглушая живых, заговорить после смерти.Как мчатся века! После Мюнцера — триста лет.Но год двадцать пятый, как прежде, в мятежники призван.Сенатская площадь. Российской империи цвет,Сомкнули ряды перед строем веков декабристы.И будет Россия отныне нести этот пламенный стяг,И падать, и гибнуть, и дальше идти — до предела.И будут шагать по бескрайним российским степямИ Мюнцер, и добрый Мелье, и неистовый Кампанелла.О них, об ушедших, потомки напишут томаИ каждого жизнь не годами — веками измерят.И скажут потомки, что богу неверный ФомаОстался навек человечеству верен.