Чтение онлайн

Новая наука словно бы создала людей новой закалки - независимых, увлеченных и упрямых порой до эксцентричности. Среди этих ярких личностей особенно выделялся Жак Буше де Кревкер де Перт. Сын богатого отца, он сменил множество занятий - был солдатом Наполеона, романистом, светским франтом, кандидатом в парламент (так и не избранным), автором пьес (так и не поставленных), защитником женских прав (так и не женившимся). Но для дальнейшего раскрытия истории человечества главную роль сыграло то, что некоторое время Буше де Перт служил таможенником в Аббевиле, портовом городе на севере Франции. Там доисторическое прошлое, можно сказать, само прыгнуло ему в руки, когда землечерпалки, чистившие реку Сомму, начали извлекать на свет сделанные человеком орудия, в том числе шлифованный топор, вделанный в олений рог.

Буше де Перт пришел в неистовое волнение. Продолжая поиски, он обнаружил еще много всяких орудий и приспособлений, погребенных в земле вместе с костями вымерших животных, и сделал вывод, что они должны быть очень древними. Буше де Перт опубликовал восемь томов описаний своих находок и убедил некоторых своих соотечественников в существовании доисторического человека. Однако рупор французского научного мнения, Парижская академия наук высмеяла его открытие.

Возможно, ревностные усилия француза пропали бы втуне, если бы известие о его трудах не достигло Англии. В 1859 году два английских ученых, Джозеф Прествич и Джон Ивенс, побывали у Буше де Перта и осмотрели его раскопки в Аббевиле. Его находки произвели на них особенно сильное впечатление потому, что подтверждали выводы о древности человека, которые у них в Англии были сделаны на основании окаменелостей, найденных в Бриксемской пещере и в Пещере Кента в графстве Девоншир. Положение изменилось - в докладах на заседании Лондонского королевского общества английские ученые воздали Буше де Перту дань похвал и восхищения.

Эдуард Ларте, уважаемый юрист и палеонтолог из Кастельно-Барбарена, городка на юго-западе Франции, долгие годы вел раскопки в пиренейских предгорьях. Вначале он не отдавал им много времени, но затем его статьи привлекли внимание увлекавшегося этнографией богатого лондонского банкира Генри Кристи, который не только предложил Ларте субсидировать его раскопки, но и сам приехал во Францию помогать ему. Начиная с 1863 года этот франко-английский союз двоих предпринял ряд крупных раскопок на известняковых обрывах в окрестностях Лез-Эзи - раскопок, благодаря которым долина Везера со временем заняла такое же решающее место в изучении доисторического человека, как Долина Царей в египтологии.

В 1867 году археология получила дальнейшее признание на знаменитой Всемирной парижской выставке, которая по мысли ее устроителей должна была восславить достижения промышленности и культуры. На ней, например, демонстрировалась зловещая паровая машина - локомобиль, который приводил в движение молотилку. Соединенные Штаты Америки, еще не оправившиеся от потрясений войны Севера с Югом, прислали всевозможные резиновые изделия, в том числе надувную спасательную лодку, и новый напиток - мятный шербет, пользовавшийся большим успехом у посетителей Американского бара на залитой газовым светом широкой аллее. Данью уважения древней культуре была копия египетского храма на нильском острове Элефантина. Однако куда более древней и поразительной была небольшая, но представительная коллекция изделий доисторического человека, собранных со всей Европы.

Посетители рассматривали изящные кремневые наконечники для копий из Дордони и топоры, найденные в долине Соммы. Но особенно большие толпы собирались перед витриной с 51 образчиком доисторического искусства. Общее внимание привлекало изображение мамонта, вырезанное на куске бивня, который Ларте и Кристи нашли в пещере Ла-Мадлен близ Лез-Эзи.

О мамонте заговорил весь Париж. Доисторическое искусство! Приходилось пересматривать прежнее пренебрежительное отношение к первобытным обитателям пещер. (Какой-то восхищенный посетитель предложил за коллекцию миллион франков!) Несомненно, люди, создававшие подобные произведения искусства, не могли быть тупыми дикарями. Но кем же они были? Откуда пришли? Как назывались?

Год спустя благодаря дорожным работам в Лез-Эзи появилась возможность дать ответ на эти вопросы. Ибо скелеты, вырытые там под скальным навесом, принадлежали тем самым людям, которые обработали наконечники копий и покрыли резьбой бивень мамонта. Этих людей стали с тех пор называть кроманьонцами.

Хотя кое-каким ортодоксальным христианам кроманьонский человек, без сомнения, показался довольно жалкой заменой библейского Адама, большинство мыслящих людей той эпохи встретили его появление полным одобрением. Он доказывал принцип прогресса точно так же, как, по мнению некоторых, книга Дарвина подтверждала существование Великого Плана Вселенной, подразумевающего, что жизнь развивается не беспорядочно и бессмысленно, а устремляясь к какой-то великой цели.

Оптимизм был заразителен. Во многом его порождали все новые и новые достижения науки и техники вступившего в свои права промышленного века.

В Америке он породил эмерсоновскую веру в способность человека к непрерывному совершенствованию. В Англии поэт Теннисон с очаровательной безыскусственностью выразил эту уверенность в своем "In Memoriam":

Есть высший смысл в сплетеньях бед,

И зло благую цель таит,

И в хаосе порядок скрыт,

И жертв напрасных в мире нет.

Любая жизнь, как минет срок,

Свет оправданья обретет,

Во мрак забвенья не уйдет,

Когда творенье кончит Бог.

Тот же оптимизм воодушевлял и археологов. Доисторический отдел Выставки 1867 года был организован под руководством Эдуарда Ларте, но значительную часть работы выполнил Габриель де Мортилье, специалист по доисторической эпохе, ставший затем ведущей фигурой в археологии XIX века. И он с большим воодушевлением выразил оптимистическую философию тех лет, завершив путеводитель по выставке следующей проникновенной фразой: "Закон человеческого прогресса... и чрезвычайная древность человека...
– вот факты, которые ясно, точно и неопровержимо доказываются тем, что мы увидели на выставке".

Памятуя об атмосфере тех лет, не приходится удивляться, что все больше молодых ученых посвящали себя поискам наследия доисторического человека в глубоком убеждении, что труд их служит важной и высокой цели. Постепенно археология становилась не только философски приемлемой, но и почтенной наукой - некий оксфордский профессор не без гордости сообщил, что его лекции усердно посещают знатные молодые дамы, в том числе герцогини и графини.

Появление кроманьонца в большой степени способствовало принятию доисторического прошлого человека, но оно же поставило ряд нелегких вопросов. Где место кроманьонца в общей схеме развития человека? Жил ли он где-нибудь еще, кроме благодатных долин Дордони? И - самый трудный вопрос - откуда он пришел туда? Из райского сада? От африканских обезьян? Из дальних пределов таинственного Востока?

С тех пор удалось узнать очень многое, но даже сейчас далеко не все эти вопросы разъяснены окончательно. Например, проблема того, откуда взялись кроманьонцы, все еще остается одной из самых увлекательных загадок в истории возникновения человека, и по всему миру археологи упорно трудятся над ее разрешением.

Лица для окаменелостей

Можно ли создать точное изображение доисторического человека по окаменевшему черепу? Неоднократные попытки не дали определенного ответа на этот вопрос - у разных специалистов получались разные результаты, даже когда они работали с одним и тем же черепом. Однако М. М. Герасимов, советский археолог, антрополог и скульптор, считал, что воссозданный им кроманьонец выглядел при жизни именно так.

Уверенность Герасимова отчасти опиралась на успех в работе с современными черепами, когда с помощью его реконструкций следователям удавалось установить личность погибшего неопознанного человека. Размеры и форма лицевых костей подсказывали ему, какими могли быть контуры живого лица. Поскольку у черепа, по которому он восстанавливал облик кроманьонца, были широкие скулы и крупные челюсти, в которых зубы, выдаваясь вперед, могли разместиться по пологой дуге, Герасимов решил, что щеки у него были мускулистые, а губы мясистые.