Чтение онлайн

Капитан решил обсудить направление, куда пойдут охотники. Ульф Йонссон напомнил о традиции. Он начертил на льду крест и предложил бросить жребий при помощи считалки (Святой Павел! Святой Олаф! Святой Иоанн!), чтобы одна из вершин креста указала, где находится дичь. Так делали в его родной долине, когда зимой отправлялись охотиться на полярного зайца. Прочие присоединились к этому мнению. Капитан неторопливо объяснил, что считалка не может замещать рассудок.

– Но я нарисовал крест. Решает Бог.

– Бога не интересуют места нашей охоты, – сказал Капитан. – Он предоставляет нам свободу.

– Веришь ли ты, что Бога интересуют наша жизнь и наша смерть? – спросил Ульф.

– Конечно, – ответил Капитан.

– Ну так вот! Если мы ошибемся, мы умрем. Поэтому Бог и говорит нам, куда идти.

Моряки бормотали слова одобрения. Капитан, человек действия больше, чем веры, предложил следовать разуму. С приближением зимы животные убегают на юг. Самый тонкий лед, благоприятный для охоты на тюленя через прорубь, встречается на юге. Следы грабителей ведут на юг. Если искать отмщения было бы слишком неосмотрительно, то можно было бы следовать за ними на расстоянии, ибо именно в этом направлении расположен их охотничий лагерь. Итак, следует идти на юг. Люди согласились – после того как доверились собственным глазам. Тогда Капитан воззвал к невыразимому. Он призвал на помощь Бога, несмотря на безразличие, выказанное при выборе направления. Разумеется, Бог желал, чтобы выжили верные, затерянные на льдине, которым угрожали язычники, кровожаднее диких зверей. Язычники похитили у них всю провизию, так кропотливо собранную. Но они оставили три изувеченных тела. Капитан увидел в этом руку Провидения. Он представил своей команде следующий расчет. Двенадцать человек, в том числе боцман, останутся под защитой перевернутого корпуса, в то время как четверо остальных пойдут на охоту. Этим четверым нужно изобильно питаться, пока они не найдут дичь; они возьмут останки одной из жертв, сохранные благодаря морозу, и будут тащить их на заледеневших шкурах, которые сослужат службу грузовых санок. На месте, таким образом, останутся два тела, вес которых Капитан оценил в двести пятьдесят фунтов. Для двенадцати человек, находящихся в укрытии и бездействии, которым масляная лампа дает немного тепла, это обеспечивало, из расчета одного фунта на человека в день, больше двух недель выживания, за вычетом пятой части, составляющей отбросы, которые голод, если он продлится, заставит поглотить силой. Не скрывая этого, Капитан думал, что в противном случае выживание представляется сомнительным. Смерть, нанося удар по одним, увеличивала рацион других: если возникнет необходимость, они съедят мертвецов. Капитан представил эту программу с дружелюбным спокойствием. Один из людей принялся плакать, а Ульф Йонссон отвернулся, не в силах сдержать рвоту. Обоих грубо одернули товарищи, которые обвинили их в забывчивости, ибо сам Христос принес свое тело в жертву; ко всему он сделал это будучи живым и с горячей кровью. Боцман, который заблаговременно принял командование своим маленьким отрядом, решил есть замороженное, ибо он понял, что отсутствие варки и запаха уменьшат отвращение. По этому вмешательству Капитан рассудил, что боцман заслужил свое старшинство и можно доверить ему ответственность за экипаж.

Капитан с тремя спутниками стал удаляться на юг. Довольно скоро оказалось, что Ульф Йонссон плохо подходит для этой экспедиции отчаяния. Он плелся в хвосте и без конца стонал. Капитана это удивляло, ибо Ульф, хоть и не был первоклассным моряком, хорошо нес службу на борту «Короткого Змея», и сила его весла ценилась напарниками. Именно физическая мощь определила выбор Капитана, но, как показало дальнейшее, крепости духа ему недоставало. Они шли без пищи три дня. Капитан оценил пройденное расстояние по меньшей мере в двадцать миль, но оставил эту оценку при себе, чтобы не приводить в уныние своих людей. Не давая обогнать себя, он шел первым, чтобы вдохновлять их, из стыда или из страха. Он никогда не оглядывался и дожидался их только ночью. Так остальные поняли, что если они будут отставать, то потеряют вместе с вожаком ориентацию, а значит – и жизнь. Движение по льдине было мучительным. Глыбы льда, расщелины, фирны и сугробы превращали каждый шаг в испытание, тем более тягостное, что за ним следовало другое, не менее изнурительное. Поскольку они шли на юг, безжалостный блеск отраженного льдом солнца сжигал обмороженную кожу их лиц, вскоре превратившихся в раны, с которых свисали окровавленные лоскутья. Они не тратили тюлений жир на смазывание лиц, чтобы оставалось чем обогреваться ночью, под шкурами, из которых они делали общую палатку. Ко всем бедам стала прибавляться снежная слепота. Их веки были разъедены изнутри, и солнечный свет проникал в глаза подобно раскаленным иглам. Капитан подал пример, идя с опущенной головой, не глядя на горизонт и обмотав голову куском полотна с двумя прорезями для глаз, который он оторвал от рубахи. В итоге свет казался не таким жестоким, но веки оставались воспаленными, мучительно зудели, а вскоре загноились.

Утром четвертого дня, когда они шли все медленнее, голод заставил их есть человеческое мясо. Остриями стрел они отковыривали замороженные стружки, поначалу стараясь не задевать внутренности, отвращение к которым было самым сильным. Эти предрассудки усиливающийся голод должен был неизбежно изгнать. У всех, но не у Йонссона – тот упорно отказывался от еды, и самый вид человеческого мяса вызывал у него тошноту. Он разлегся на льду и заявил, что ценой своей души не пойдет дальше. Товарищи не смогли его поднять и призвали на помощь Капитана. Тот повернул обратно, остановился перед Ульфом Йонссоном и, обняв его, поклялся, что осталось не больше двух дней пути до свободных вод и тюленей, на которых можно охотиться. Ульф умолял: нельзя ли продолбить во льду прорубь и наловить рыбы? Он был согласен на сырую рыбу – при условии, что она будет заморожена. Капитан объяснил, что лед слишком толстый, и они умрут, пока сумеют худо-бедно пробить льдину, даже если вообразить, что по невероятному везению они находятся над рыбьим косяком. Ульф Йонссон скорчился на льду и стал с рыданиями скрести его голыми руками. Вскоре его пальцы превратились в кровоточащие культи. Тогда Капитан пригрозил убить Ульфа на месте, чтобы не позволить ему тянуть время и деморализовать людей.

«А потом, – сказал он, – мы сожрем твой труп, если нас к тому принудит голод». Угроза прибавила Ульфу мужества, и он покорно шел до наступления ночи. Но потом не смог заснуть и тревожил сон товарищей бесконечными вздохами. Вскоре презрение и злоба заменили у этих грубых людей участие, которое они поначалу испытывали к Ульфу, и Капитан, спавший очень чутко, лег рядом, чтобы его защищать. Ибо он был решительно готов принести Ульфа в жертву для спасения остальных, но не желал допускать преступления, угрожавшего развалить все их предприятие. Лампа на тюленьем жиру не спасала от сильного мороза, пробиравшегося в самодельную палатку, и всем приходилось спать одетыми. Утром они поднялись, измученные ознобом. Замерзший пот покрывал их, как панцирь. Состояние и поведение Ульфа ухудшились. Он шел так медленно и останавливался так часто, что менее чем за час товарищи опередили его на полмили. Он сел тогда на смерзшийся снег и стал умолять их вернуться за ним. Не раз укладывался он на замороженные шкуры, что служили грузовыми санками, и просил его тащить. Остальные поднимали его пинками – и прикончили бы, если б не вмешательство Капитана. Они убили глупыша, отставшего от стаи во время перелета. Выслеживали его несколько часов, пока он кружил над ними в поисках пропитания. Капитан, который остался с подчиненными, чтобы предотвратить драку за этот скромный трофей, предложил его Ульфу Йонссону еще теплым, несмотря на протесты остальных. Ульф попытался пить кровь, его вырвало. Капитан вырезал печень и протянул ее Ульфу, тот положил ее в рот, мгновение продержал, не пытаясь жевать, и с отвращением выплюнул. Один из двоих жадно схватил ее и заглотил. Именно тогда Капитан решил пожертвовать Ульфом во имя успеха экспедиции. Ульф остался лежать на льду и с завываниями призывал удаляющихся товарищей, пока те находились в досягаемости его голоса. Капитан вернулся, встал на колени перед Ульфом и спросил его, вправду ли он ни за что не пойдет дальше. Ульф подтвердил. Капитан оглушил его обломком льда и погрузил ему в сердце нож. Потом прочел молитву о погибших в море и продолжил путь на юг.

Наступила ночь. Капитан, на две мили опередивший своих людей, достиг свежего льда, который под ним провалился. Он направился вплавь к берегу, проламывая тонкий слой льда, чтобы достичь более толстого и крепкого, способного выдержать его вес. Ему казалось, что он умрет от усталости, пытаясь выбраться на лед. Тряпки, служившие ему рукавицами, все больше замерзали, мешая ухватиться за неровности льда. Чтобы подняться, он с большим трудом разбивал лед, вода смачивала тряпки и сглаживала поверхность льдины. Он чувствовал, что силы его растворяются в воде, а окоченевшие пальцы не позволяют ухватиться за лед. Он взялся за нож – тот самый, которым убил Ульфа. Капитан вонзил нож в лед на высоте своего лица. Держась за рукоятку обеими руками и отталкиваясь от воды ногами, он сумел выбраться и лечь ничком. Капитан с ужасом обнаружил, что находится на ледяном островке, отделенном все расширяющимся протоком от льдины, от товарищей и от палатки, которую они должны были соорудить ночью и которая, вместе с масляной лампой, была для него единственной надеждой на выживание. Проток превращался в морской пролив; островок, подталкиваемый ветром, удалялся к югу, и, несмотря на темноту, Капитан мог оценить его скорость относительно айсбергов, которые тот обгонял. Капитан обошел свое убежище, поверхность которого не превосходила нескольких сотен квадратных футов, так что стоило ему приблизиться к краю, островок под его весом кренился. Таким образом он даже не мог, как первоначально рассчитывал, использовать лук вместо весла, чтобы менять курс плавучего острова. Голод и холод быстро заставили Капитана забыть страх. Он услышал сопенье тюленя, но стрелять в темноту не стал, боясь потерять одну из нескольких стрел, имевшихся у него на перевязи, в крошечном колчане. Вдобавок, даже если ему удастся убить тюленя первым же выстрелом, как он вытащит его на лед? Ему ничего не оставалось как ждать смерти, сидя посередине острова, изъязвляемого ударами плавучих кусков льда. Его отставшие товарищи скоро достигнут свободной воды, где смогут охотиться и рыбачить. Запасясь продовольствием, найдут ли они силы вернуться к кораблю, где ждала их оставшаяся часть экипажа? Капитан провидел свою судьбу с равнодушием, смущаемым лишь беспокойством за людей. Между тем бриз стал смягчаться. Начал падать снег. Капитан соорудил убежище из кусков льда, лег и заснул. Его разбудила голубизна, проникавшая сквозь лед, куски которого были спаяны смерзшимся снегом, так что Капитан оказался заточенным в узком саркофаге. Поначалу он попытался разбить его ногами, но из-за тесноты не было возможности размахнуться. Он заметил также, что ноги утратили чувствительность, и понял, что они обморожены. Пядь за пядью, он сумел опустить руку к своему правому боку, где крепился на кожаном ремешке драгоценный нож. В результате этих трудов, продолжавшихся целый час, растаял пот, будто раковиной покрывавший его под одеждой. Ножом, зажатым в правом кулаке, он кромсал лед, перемешанный с замерзшим снегом, вокруг левой руки и сумел ее полностью высвободить. Тогда он переложил нож в левый кулак и попытался пробить стену за головой, но это ему не удалось. Левой недоставало силы, и он решил, что правая будет мощнее. Он зажал нож в левой руке и принялся освобождать правую руку, как он это уже сделал с левой, когда действовал одним только правым кулаком. Он весь взмок, и теперь его усилиям мешал, главным образом, голод. Когда он смог наконец обрушиться правой рукой на стенку за головой, полдень уже миновал – он понял это по сочившемуся сквозь лед свету. Ему нужно было переместить к другой оконечности убежища, к ногам, отколотые ножом осколки льда, из-за которых он задыхался и слеп.

Только к вечеру, на границе забытья, он увидел небо над головой. Но битва за то, чтобы освободить плечи и наконец выбраться из ледяной могилы, продолжалась всю ночь, и только на рассвете, уже запоздалом, он сделал первые нетвердые шаги по снегу. Его поджидала приятная неожиданность: по прихоти ветров и течений его ледяной островок наткнулся на льдину и был к ней отныне прикован! Капитан не ел уже два дня. Он решил повернуть на север, навстречу своему отряду. С большим трудом забираясь на торосы или фирны, он вглядывался в даль вокруг, из страха разминуться с товарищами и в неведении, куда именно занес его островок. Обморожение избавило его от боли, но делало походку неуверенной. Капитан упал и потерял сознание. Очнулся он под кустарной палаткой, сооруженной для него товарищами, которые случайно на него наткнулись. Он жадно набросился на клочья человеческого мяса, но досыта не ел, зная, что после длительного голодания следует соблюдать осторожность. Оставалось сделать самое суровое. Одна из обмороженных ног Капитана была поражена гангреной. Ступня, распухшая до размеров человеческой головы, источала непереносимый смрад. Для экономии веса они не брали с собой топор. Капитан отдал приказание тому из своих людей, кто был полегче, разместить нож поперек основания пальцев ноги и зафиксировать в земле острие клинка, навалившись на него всем весом. Другому подчиненному он приказал обеими ногами прыгнуть на рукоятку. Отскочили отрезанные пальцы. Капитан, которому в рот положили клок звериной шкуры, стиснул зубы, стонал и не молился Богу.

Этот способ, сказал он, не такой жестокий, как тот, что с подачи плебеев прижился в Учреждении Новой Фулы и состоял в том, чтобы отдать гниющую плоть на пожирание крысам, запертым в клетке из тростника, надетой на больную конечность.

Дожидаясь возвращения Капитана, с безнадежностью, остававшейся в границах веры, я составил на имя Вашего Высокопреосвященства несколько рескриптов, имеющих целью реформу нравов, испорченных нищетой и проделками плебеев.

Во-первых, я обратил внимание на бедность одежд, вернее сказать – рубищ, ибо даже наименее обездоленные из поселян были покрыты всего лишь тряпками. Шерсти не хватало из-за истощения стад; несколько овец, которых труды онемевших от холода пастухов еще заставляли существовать, были скупы шерстью; и ткаческое искусство было утрачено в пользу тех женщин-плебеек, что приучились с помощью собственных зубов и слюны дубить шкуры морских животных. Небо и лучи Благодати, без сомнения полученные от Вашего Высокопреосвященства, перед тем как передаться дальше при моем посредничестве, возалкали, чтобы языческие сии шубейки были уделом неблагочестивых, от коих и брали начало. Наши добрые христиане предпочитали гибнуть от холода в ставшей редкостью шерсти, унаследованной от Агнца Спасителя, но не приводить свои истощенные тела в бесстыдное соприкосновение с этими шкурами, плохо отчищенными от прогорклого сала. Впрочем, самим плебеям ныне становится все труднее на опустошенных ими берегах выуживать сих апокалиптических тварей. Я не нахожу ничего более противоречащего Божественному закону и здравому смыслу, нежели пагубная привычка к накидкам с длиннейшими капюшонами, расточающими на украшение и понапрасну драгоценную шерсть, которая могла бы куда благочестивее и полезнее быть использована для защиты от ветра и мороза. Весьма забавна сия абсурдная потребность в украшениях и излишествах, когда не хватает самого безоговорочно необходимого. Ваше Высокопреосвященство углядит в страсти сей труды Лукавого. Его обольщение принуждает забыть первейшие потребности, среди прочего – спасение, – в пользу самых легкомысленных пороков, в том числе одежды и телесных прикрас. Не дикарей ли с Востока вскоре узрим, даже африканских негров, питающихся одной саранчой, пропарывающих губы коралловыми шипами и вделывающих жемчужины в зубы? Или женщин, с грудью обвислой, как пустой бурдюк, неспособной питать младенца, удлинняющих шею нагромождением медных колец? Несчастные, забывшие, что украшательство, тщеславие, расточительность должны, дабы не прогневать Бога, быть уделом богача! Ибо роскошь его одеяния не лишает его необходимого, он умеет распределить издержки в соответствии со своими потребностями. Лишь тому к липу украшения, чей стол ломится от еды. Сие никак нельзя сказать об убогой моей пастве. Этот обычай, пришедший от наших предков и утраченный везде, кроме нескольких долин Исландии, со времен, когда Святой Реверьен перестал служить князьям Гонзага, [36] велел сначала углубить съемный капюшон на затылке, чтобы помещались волосы, главным образом – дамские. Вещица покорила простых крестьянок, а за ними – их мужей и сыновей до того, что не было средь них пахаря, чей капюшон не оказался бы длиннее полутора локтей. Но наши норманны с Фулы, по мере обнищания, перешли все границы; и в день, когда я пишу эти строки, у детей под шевелюрами свисают по три локтя шерсти, у мужчин и женщин – по четыре, они сковывают движения и хлещут воздух или воду, когда их обладатели мотают головой. Жалко выглядят глаза, сочащиеся гноем, и впалые щеки под этими безразмерными колпаками, будто несчастные ищут способа уравновесить свое убожество. Я запретил поэтому, во славу Бога, носить капюшоны, удлиненные на спину более шести пядей. Я велел отрезать все, что превосходило эту длину. При соборе я организовал мастерскую, в которой юные девицы под мудрым руководством престарелой девственницы или выдававшей себя за таковую сначала щипали старую шерсть, а потом ткали и шили из нее блузы и накидки. Мои девушки были готовы возродить искусство своих прародительниц, из-под их рук выходили красивые вещи, которые я отдавал самым нуждающимся, хотя иные хотели бы на этом нажиться. Чем, в конечном итоге, они бы платили? Овцами, чьей скудной шерсти не хватало для подобного рукоделья и от которых остались кожа да кости? Несколькими золотыми монетами, полученными от торговли с родиной и никому не нужными со времен окончания этой торговли?

Наиболее тщеславные протестовали против рескрипта касательно роскоши, другие пытались уклониться, пряча в волосах запрещенные раструбы. Я велел выпороть и тех, и других.

Во-вторых, я заботился о том, чтобы оградить детей от жестокости родителей – обычного следствия наимерзейшей нищеты. Мне помогла в этом религия: из наставлений Вашего Высокопреосвященства мне удалось заключить, что именно нищета питает, если осмелюсь сказать, злобу, когда жертвуют сыном ради выживания отца и сохраняют мать путем устранения дочери: какое будущее можно извлечь из уроков Вашего Высокопреосвященства и Евангелия, если младший умирает прежде старшего, если девушки призваны погибнуть прежде, чем прийти на смену матерям в священном деле зачатия, разрушая тем самым порядок, угодный Богу? Хорошенькое дело, если святые евангелисты и доктора богословия, мудро их истолковавшие, будут впредь читаться только на кладбищах! Я запретил поэтому выбрасывать детей из дому, что было общепринято у бедняков. Этот обычай в наиболее варварских формах перенят у плебеев. Тогда как у нас брошенный ребенок сохраняет шанс выжить, благодаря милости Божьей, если его тайно доставляют к окошку доброй сестры привратницы или оставляют на паперти, положив в короб, наполненный мягкими стружками и хорошо просушенным мхом, мои бедные подопечные переняли от плебеек обычай бросать голых младенцев на льду или даже под грудой камней, так что это ложное укрытие служит одновременно орудием убийства и могилой. Поэтому можно быть уверенным, что деятельной помощи не приходится ждать от народа, привыкшего сбывать с рук, а не выкармливать. Некоторые пытаются изобразить подобие заботливости, вплоть до того, что вкладывают в рот младенца кусок тюленьего сала, дабы заставить поверить того, кто его откопает, что родители не желали его смерти. Я решил, напротив, что крайняя нужда должна обрекать родителей на голодную смерть, дабы жертвовать детям худое пропитание, сделавшееся возможным из-за родительского воздержания. Недавно я даже разрешил или, как сказал бы, дал согласие на то, чтобы дети, когда питание их становится скудным до крайности, принуждали родителей и родителей их родителей, паче возраст превратил их в совершенно бесполезных, уходить в безвозвратное изгнание во льды Верхней Страны, откуда никто еще никогда не возвращался. Решение до такой степени нарушить самое торжественное из приказаний Вашего Высокопреосвященства не прошло без угрызений совести. То, что я в некотором роде поощряю патрицид, было вызвано гнетом самой смертельной необходимости и вовсе не противоречило почтению к произведшему меня учетверенному отцовству: мой отец по плоти – простое орудие даже в самых благородных отцовствах; Бог, Отец наш всеобщий; Ваше Высокопреосвященство, без коего я бы ничего не значил; и, наконец, Святейшие Отцы, благодаря которым я отчасти являюсь тем же, кем и Ваше Высокопреосвященство. Я уверяю Ваше Высокопреосвященство, что я таким образом ограничился лишь тем, что воспроизвел жертвоприношение верховного Отца во благо Его детей, дошедшее до предложения поедать Его собственную плоть. У голода – своя мудрость, а у холода – свое милосердие. Лукавый хотел, и Предвечный позволил, чтобы я позаимствовал одно и другое у плебеев. У них, и правда, когда старческая немощь делает их непригодными к охоте и рыбной ловле, ибо не могут они ни метнуть гарпун, ни подналечь на эти их весла, старцы приглашаются покинуть жилье и удалиться в ледяные пустыни Верхней Страны, с почтительной твердостью, инспирированной их бесполезностью и естественным движением крови. Эти несчастные уходят без слова, без прощания, без сожаления, чтобы стать добычей волков, коим отдаются они добровольно, или мороза, у которого просят они вечного сна. Так обычай совершенно языческий стал помилованием для моих христиан. Я должен был даже сдерживать их рвение, ибо застал самых изголодавшихся за тем, что они побивали своих родителей камнями, после того как выкололи им глаза, чтобы те не смогли найти дорогу назад. Я прошу Бога и умоляю Ваше Высокопреосвященство, чтобы сие варварство, воспоследовавшее от излишнего рвения при выполнении моих приказов брльше, чем от приказов самих по себе, не обрушилось опять на народ Новой Фулы.