Чтение онлайн

Когда-то давно (читатель наверняка даже и не помнит), когда мы пробирались сквозь бредни Д'Эрмиона, была упомянута некая таинственная Глафирна. Наверное, это очень нелепо, что мы решили вспомнить о ней только сейчас, когда все с ней так или иначе связанное осталось за многие столетия в прошлом. Однако, если не расска­зать о ней побольше -- это будет, во-первых, не вежливо по отношению к ней, а во­-вторых, не вежливо по отношению к читателю, ибо ему была обещана сказка. Так что вперед!

На набережной в маленьком, отделенном от всех остальных, невзрачном домике, одном из тех, что были возведены первыми пленными Города, проживала очередной свой век Глафирна. Это была уникальная, просто историческая личность. Единствен­ный случай в практике применения кристаллов разума. Она всегда была одна и та же и всегда звалась Глафирной. Даже здесь, в Серебряном Городе, она все перерождалась в виде самой себя. Хотя внешне Глафирна ничем особенным не выделялась: это была маленькая серенькая бабушка -- божий одуванчик, - стоит узнать ее чуть получше -- все сомнения в ее исключительности отпадут единовременно.

Первых пяти минут общения с ней достаточно, чтобы доподлинно установить -- бабушка пребывает в крайней стадии маразма. Она всегда счастлива, бродит по астра­лу, видит прошлое, настоящее, будущее и психоделические картины, безупречно разго­варивает на пятнадцати языках, тринадцать из которых не существует, доказывает су­ществование высшего разума и несет чистейшую ахинею, и все это одновременно.

Господину Франию однажды посчастливилось пообщаться с Глафирной -- он потом долго вспоминал этот случай, даже с некоторой дрожью. "Нет, это очевидно, что бабка бредит, - говорил Франий.
– Разве можно в здравом уме и трезвом рассудке за две минуты рассказать о химической реакции между челюстью и диполями воды, о чем за завтраком говорила королева Фердингера с кронпринцем Дивельшира, подобрать два­дцать три синонима к слову "нет" на двух языках, пересказать восемь легенд о синезу­бом правителе Фенрота в двух словах, и еще упомянуть, чем закончится бесконечное "Сантио-Барбаро", транслируемое с Альфа Центавры, и кто будет участниками гряду­щей "Усыпальницы-3" - во время рассказа Франия обычно передергивало раз десять.
– Такого даже я не могу. А самое удивительное, что в ее камне ни единого дефекта. По­разительно. Несомненно, бабушку надо сохранить, но от людей держать подальше. Желательно за звуконепроницаемым стеклом витрины. Чтоб смотреть -- смотрели, а трогать и слышать не могли... И так здесь каждый третий -- умалишенный, а с бабкой и у всех остальных крышу сорвет".

Да, это действительно так, причем это только малая толика от всей картины. Гла­фирна верила всему, что видела, терялась в трех соснах, путала окно с дверью и очень часто выходила с третьего этажа через форточку, зажигала газ, когда закрывала воду, тушила свет, когда просыпалась, и ко всему этому нужно еще присовокупить феноме­нальный Склероз. Бабушка забывала о том, что за чушь она несет, и начинала городить ту же ахинею заново, каждую среду и четверг (по настоящему календарю) без помощи каких-либо веществ забывала свое имя, а каждую субботу теряла сама себя...

Однако хватит. Думаем, что и этой капли в уникально безумном море читателю хватит, чтобы понять, кто такая Глафирна и почему о ней нельзя не сказать. Конечно, она тоже, как и все предыдущие сумасшедшие призраки, обреченные на пребывание в Серебряном Городе, существует одним днем, но каждый ее день феноменален... Но мы прервались...

XVIII

Дом 35-А по Бриллиантовой улице, в котором проживал Генрих МакДил, при­надлежал к разряду тех жилищных сооружений, которые ни один трезвомыслящий и пользующийся логикой человек никогда не сможет найти. За домом 31, глядящим своими окнами на проезжую часть, следовал 31-А, за ним -- 31-Б и так далее. То же самое соответствовало дому 33, так же смотрящему на проезжую часть. Следуя здра­вому смыслу, можно решить, что для домов, начинающихся на 35, расположение пре­дыдущих должно быть также характерно. Скажу сразу: тот, кто так думает, сильно ошибается. За домом 35, окна которого традиционно выходят на проезжую часть, сто­ит не 35-А, как могли бы все подумать, а 35-Б. 35-А же находится за ним. Для 37-го, 39-го и далее соответствовала нормальная нумерация. По этому поводу господин Фра­ний однажды высказался довольно резко: "Строили нормальные люди, а нумеровали идиоты!" - однако никаких изменений внесено не было...

Мистер МакДил сегодня утром, как обычно, спустился по лестнице, заглянул в почтовый ящик, на котором поблескивал соответствующий номерок, и, обнаружив в нише свернутый листок, достал его. Им оказалась платежная ведомость, которую он должен был оплатить в ближайшие две недели. Мистер МакДил, недолго размышляя, прикоснулся к экрану размещенного перед входной дверью подъезда терминала, удовлетворенно обнаружил, что ему таки начислили зарплату за прошедший месяц, и, пребывая в заметно улучшившемся настроении, произвел все требуемые манипуляции относительно оплаты.

Дальше он отправился в свой офис, по пути поглумился над Ифтелем, которого мистер Шаурбах успел оштрафовать с утра за "праздное шатание и бессмысленную трату времени". Затем мистер МакДил провел очередной плодотворный день, по ре­зультатам которого всего одна буква "о" была заменена на целых две буквы "а" и все это было представлено в виде гениальной модернизации и невероятного прорыва. В общем, все шло так, как и было задумано.

В конечном итоге, Генрих вернулся домой, следуя неизвестно когда сложившей­ся традиции, взглянул на золотой номерок "23" и закрыл за собой дверь квартиры, тем самым провозгласив конец дня. Дома его ожидали плотный ужин из голографической курицы и любимая супруга Лили. Можно опустить все следующие подробности, во-первых, лезть в чужую личную жизнь, даже если и несуществующую, неприлично, а во-вторых, все эти подробности абсолютно не несут никакого значения.

К полуночи, следуя всеобщему предписанию, Лили уже мирно дремала, уткнув­шись носом в плечо Генриха, а вот самому мистеру МакДилу что-то не спалось. Только он закрывал глаза, как луна выходила из-а туч и ее противный салатово-желтый свет падал ему на лицо. Он отворачивался и снова зажмуривался, а часы, как будто бы на­зло, начинали тикать непереносимо громко. Но тем не менее, мистер МакДил продол­жал упорные попытки уснуть, чтобы ни в коем случае не напугать жену, ведь, судя по всем "симптомам", у него разыгралась бессонница.

В час ночи мистер МакДил, глазами считавший звезды за окном, увидел, как два черных облачка медленно вплыли сквозь стекло к нему в комнату.

Генрих притаился. Даже задержал дыхание.

Тучки подплыли ближе. Одна зависла над головой мистера МакДила, другая -- над головой его супруги. Облачко Генриха, столкнувшись с его взглядом, издало стран­ный звук "пшш" и развеялось, а из другого облачка к голове миссис МакДил спусти­лась тоненькая серебряная лесочка, после чего тучка стала то сжиматься, то разжи­маться, как будто была каким-то необычным насосом.

Мистер МакДил не знал, что происходит, но завороженно смотрел, не издавая ни звука. А "насос" все работал. Облачко раздувалось от напряжения, казалось, что оно вот-вот покраснеет и лопнет, затем с облегчением сжималось - наверное, таки смогло протолкнуть воздух или что-то иное сквозь забившийся клапан. Затем делало новое усилие.

Это действо продолжалось несколько минут. Затем тучка остановилась, будто бы переводя дыхание после утомительной работы, и, сверкнув быстро сматывающейся и исчезающей леской, развеялась, как и первая.

Мистер МакДил долго смотрел в потолок, где только что зависало это неожидан­ное облачко, и все пытался уснуть. Так он и пролежал, не смыкая глаз, до самого утра...

XIX

Что есть сон? Не само состояние, а именно те картины, которые мы можем ви­деть? Кто-то скажет, что это всего лишь побочный эффект, который дает наш мозг, когда сортирует и систематизирует полученную за день информацию. Скажет и будет прав. Однако у жителей Серебряного Города такого органа как мозг на самом деле не было (у них вообще много чего не было), однако сны были. И мистер МакДил мог бы принять ночные происшествия и свою бессонницу всего лишь за сон, если бы только у него под утро не кружилась и не болела голова, а отяжелевшие веки не норовили бы слипнуться.