Чтение онлайн

Ну, в деревнях чаю не пили - дорого, да и толку в нем не понимали. А вот в обители Семигорской...

– Какая еще обитель?

– Ну как же! Ты небось у Сокола-то бегала, в Семигорье на горушке церковь видала? Раньше там не только церковь - целая обитель была, монастырь. Это уж после революции иноков разогнали, обитель разорили, одна только церковь осталась... Такого духовитого чая, как в той обители, нигде не было. А почему? Иноки ни из реки, ни из колодца воды не брали. За Семигорьем в лесочке ключик из земли бил. Невеличкий такой ключик, тоненький, только уж вода в нем - слаще да чище не найти. Иноки следили за ключиком, оберегали его. И уж на чай только оттуда воду и брали. На господский двор тоже возили.

– Господский?

– А вон над речкой. Сейчас-то пепелище, голые стены, а какие хоромы были!.. Да что здесь! Говорили, будто воду из того ключика самому архиерею возили...

– А сейчас?

– Что ж сейчас? Забросили, засорили. Воде выходу нету, и стоит там болотиной...

Юка слушала вполуха, все собираясь и никак не решаясь задать вопрос, ради которого пришла.

– Бабушка, - сказала она наконец, - можно, я спрошу? Только вы, пожалуйста, не сердитесь и не обижайтесь... Ну, как это сказать? Вы ведьма, да?

Лукьяниха упустила алюминиевую ложку, всплеснула руками.

– Господи! Да как... Да что ты выдумала, Христос с тобой?! Как у тебя язык-то повернулся?

– Ой, я не так... Простите, бабушка! Я не то хотела сказать... Ну как это? Знахарка, да? Или - ворожея?

– И не знахарка я, и не ворожея! Постыдилась бы такую пакость на старуху наговаривать! Грех тебе! Совестно обижать меня!

Лукьяняха заплакала, и у Юки тоже защипало глаза.

Ей было мучительно стыдно - она же всегда стояла за справедливость, а тут вот взяла и ни за что ни про что обидела несчастную старушку...

Юка вытирала глаза и шмыгала носом, пыталась объяснить, что она совсем не нарочно, не со зла и вовсе не хотела обидеть... Просто она слышала вчера, когда приходила эта женщина, как просила помочь Митьке Казенному и как Лукьяновна читала заклинания.

– Типун тебе на язык! Каки это заклинания? То молитвы, дурочка. Молитвы!.. Еще бабка моя, царство ей небесное, когда люди приходили за помочью, так-то молилась. Я у нее и переняла. Только уж давно все, почитай, перезабыла... А ты вон куда! Знахарство - грех смертный! Знахарям-то разве бог помогает? Разве они богу служат?.. Сатане они служат!.. Господи, помилуй меня, грешную!..

Старуха еще долго вытирала слезы, крестилась, поминала бога и святых угодников, но, в конце концов, смягчилась. Сладкий чай помог окончательному примирению, настроение Лукьянихи стало даже благодушным, и она сама вернулась к роковой теме.

– Знахарь! Знахарь ведь это человек, который тайное знает, другим неведомое...

– А какие они? Вы хоть одного видели?
– снова загорелась Юка.

– Ох, видела, помилуй мя, господи! Я об том сколько годов и вспоминать боялась... Теперь-то уж, должно, ничего. Должно, успокоилась душа его грешная, - перекрестилась старуха.

– Чья?

– Старого барина, упокой, господь, его душу!

– А кто он был?

– Я ж говорю - барин. Большой дом над речкой построил молодой барин на моей памяти, уже после смерти старого. Ну, комнаты, где старик жил, рушить он не посмел. А так построил, что они в новый вросли. Так и стояли - никто в них не жил и не заходил никогда.

– Заколоченные?

– Почто заколачивать? Страх пуще гвоздей держит.

Там портрет висел. На него глянуть, и то со страху помереть можно было. Сейчас про то никто не помнит.

Да и кому помнить? Перемерли все тогдашние люди, одна я зажилась... А в свое время - гроза на всю округу.

– Что ж он, бил всех?

– Бить не бил. Нет, не бил. Страх к нему был, прямо ужас какой. Взгляд у него такой дикой да страшный, как глянет - девки да бабы прямо обмирали... Сила в нем такая была.

– Значит, он был колдун?

– Не знаю, милая, колдун ли, знахарь ли... Знахари, они ведь как? Перед смертью всю свою силу, всю бесовскую науку должны обязательно кому другому передать.

Как не передаст - нет ему покоя на том свете, он то и дело на этот шастает, ищет, на кого заклятье свалить...

Так у них в роду и было. Ну, а сейчас, поди, заклятье-то уж кончилось... Они ж проклятые были, Ганыки, весь род проклят до седьмого колена. Годов тому двести, а то и боле, как здесь первый Ганыка объявился. Пришел он то ли из Питера, то ли еще откуда и был, кажись, из офицеров, вот и сделал дом, как крепость, мужиков научил стрелять из ружей...

– Он их, наверно, ужасно эксплуатировал, крепостных? Да?

– Там уж я не знаю... А чего хотел, то и творил, кругом леса да болота - глушь, дичь, ни пройти ни проехать.

И сидел он так много годов, ровно от мира хоронился:

ни сам никуда, ни к нему никто... Может, он от того в уме повредился, а может - господи прости!
– с нечистым стакнулся... Стал прямо зверь лютый. Потом! куда-то уезжал, привез молодую жену. Сынок у них народился, а он все лютует, все лютует... И вот однова обидел он девушку: забрал к себе в дворню, чтобы при нем состояла. А был у нее суженый, с малых лет дружок сердечный - только тогда кто про это спрашивал? Суженого на конюшню, а ее - на барский двор. И вот в ту же ночь, когда барин уснул, несчастная девушка выбежала из ненавистного дома, пала на колени и взмолилась господу богу. Три раза на коленях обошла она вокруг барского дома, прокляла весь род Ганык страшным проклятьем, а потом бросилась в реку и утонула. Тогда Сокол был не то что нынешний - глубокий, быстрый... И враз тут надвинулась гроза и буря, ударила молонья в господский дом, и занялся он сразу с четырех сторон. Барыню с ребеночком люди добрые спасли, а сам барин сгорел. Заживо... Вот с тех пор и нависло над Ганыками заклятье. То один, то другой в роду трогался умом, становился как бешеный зверь. Это дух того дикого барина, что сгорел, переходил в другого, пока тот тоже не помирал мучительной смертью, только и после нее не знал покою. Так и перевелся весь злосчастный род, никого и не осталось...

– А вы Старого барина хорошо знали?

– Ну как хорошо? Я была у молодых в услужении, у старика свой камардин был. Ну, не без того, что и меня иной раз зачем посылали. Вот уж, бывало, страху натерпишься! В кабинете портрет его отца висел. Как с него самого писаный. Прямо вылитый портрет - как есть в натуру, только что до половины. Глаза под бровищами огнем горят, и весь он напруженный - вот-вот из рамы выпрыгнет и на тебя кинется. А под этим портретом он сам завсегда в кресле сидел. Вставать уже не мог - ноги у него отнялись. А глаза - вот сверлит тебя насквозь, да и только. Войдешь - не знаешь, кого больше бояться:

этого, полуживого, али того, мертвого... И помирал страшно. Ночью гроза приключилась - я такой страсти никогда больше и не видела. Темно стало зги не видать, ни неба, ни земли, ни леса. А потом как молонья хлобыстнет, как загремит, как ветер завоет... Ну, прямо конец света - небо рушится, земля проваливается. А молоньи хлещут, а молоньи хлещут... И уж гремит! Криком кричи - ничего не слыхать... А вот его звонок услыхали.

Кинулись туда, а там, батюшки!.. Стекла все выбиты, шторы, гардины разные ветер напрочь рвет, а все бумаги, что на столе были или еще где, так по комнате и летают, так и летают. А сам глаза выпучил, что-то сказать силится и не может... А потом - царица небесная!
– все аж попятились! Встал и пошел... Это параликом-то разбитый! Два шага сделал и грянул об пол... Перенесли его на кровать, всю ночь он метался, маялся, а к утру затих - помер. Тут и гроза кончилась. Что бурелому в лесу было, что крыш в деревне посрывало... Это ведь когда было, а я и сейчас все помню, будто вчера...