Чтение онлайн

Но есть и хорошая. Известно же, худо и добро парой ходят. Сегодня навещала «переломанного» и с удивлением поняла: он не так плох, как кажется, вполне пригоден для общения. Видать, сломалась не только кость — лопнули хамство, занудство и снобизм, которые из него выпирали. Начну по порядку. Во-первых, он не женат, несмотря на слухи. Меня сей факт, конечно, не волнует никак, но благодаря этому я познакомилась с его мамой, которая опекает известного сынулю в небольшой двухкомнатной квартирке. Опять же странно: популярный актер, снимается много, деньги есть. Мог бы отхватить себе приличную площадь в элитной новостройке или домик загородный, как это делает наша попса. А он живет в непрестижной пятиэтажке, где соседи здороваются друг с другом, у дверей выставлены совочки с веничками (и никто не ворует!), чистые площадки да вымытые поочередно жильцами и не охаянные матом стены. Место, правда, великолепное — тихий переулок в центре. Но знаменитости предпочитают сейчас ворковать с птичками за московской кольцевой, а не сталкиваться ежедневно нос к носу с осточертевшими соседями. Так вот, продолжаю. Мама Олегова — прелесть, реликтовый цветок, жемчужина, божий одуванчик. Всю жизнь проработала в школе, преподавала в младших классах. Как в той песне: учительница первая моя. От нее исходят удивительная гармония, покой и ласка. Чувствуешь себя упакованной в атласную коробочку, пахнущую ванилью и корицей. За чаем разговорились. Анна Даниловна незаметно исчезла после первой чашки, а мы с Олегом увлеклись и проболтали без умолку четыре часа. Яне поверила своим глазам, когда увидела, сколько времени. Говорили, естественно, о фильме. О чем же еще? Признаться, он хорошо видит своего героя. Особенно Олегу понятен его фанатизм ученого.

— Я же здорово увлекался химией в школе. Собирался даже подавать документы в МГУ. И поэтому азарт исследователя хорошо помню и понимаю. Все ученые одним миром мазаны. — Греков, кряхтя, перебрался на диван. — Да этому Виктору и в жизни было потому так трудно, что фактически он был отгорожен от нее своими формулами. Фанаты в науке — особая статья. К тому же в его мировоззрении сплошные «не»: не укради, не предай, не лги, не возжелай жены ближнего. Таких обмануть — раз плюнуть, ибо порядочных и бесхитростных всегда легко обвести вокруг пальца. А потом, ты не забывай: сценарий основан на реальных событиях, эти люди живут рядом с нами и сейчас. Они — не придумка, а такие же реальные, как и мы. Просто — другие.

В том же духе Олег высказывался часа два, обо всем писать — бумаги не хватит. Потом пообсуждали любовную линию. Я никак не могла понять, как можно полюбить такого мрачного молчуна, а главное, как он сам способен на любовь, когда она для него — отвлекающий фактор.

— Ты пойми, — доказывал Олег, вытянув на диване загипсованную ногу, — сильный мужской характер. Никогда не разливается соловьем, и чем больше любит — тем крепче молчит. Его надо понимать и принимать как есть. Или же не приближаться ближе чем на километр. А переделывать или подстраивать под шаблоны смазливых юнцов — тухляк. Мой герой — очень цельная и глубокая натура. Такие любят редко, но метко, однажды — и навсегда.

— И что? Всю жизнь — никого, кроме одной? Чушь! Не верю!

— Ну почему? — снисходительно улыбнулся Олег. — Мы же, как я понимаю, говорим о любви, не о сексе. Есть еще и простая физиология. Но это — потребность организма, не более того. Поел, рот прополоскал — и забыл, что ел.

Как вам «мужское» прочтение любви? No comments! В общем, проспорили четыре с половиной часа. Надеюсь, не без пользы. Во-первых, лучше поняли друг друга мы сами, во-вторых, кое-что в мыслях Олега мне показалось интересным, есть над чем посоображать. Скоро я вообще ни о чем не смогу думать, кроме как о своей роли. Кстати, очень интересно, что даст завтрашняя встреча? Выберу минутку — обязательно опишу ее. По горячим следам, чтобы не забыть».

Карьера явно претендовала на чемпионство. Мало того, уже рвала финишную ленту. Видит Бог, он не подталкивал ее сзади, не было толкачей и сбоку. Просто спокойно делал свое дело — вот и все.

Не успели разменять третий месяц с того банкета в «Праге», как его назначили замом директора по науке. Новая должность имела свои преимущества и недостатки. В плюсе — неплохие деньги, больший масштаб работы и соответственно больше свободы для творческого самовыражения. Минусы притягивали обиду, все яснее читаемую в глазах жены, и ее неприкаянность: Алла теперь гораздо чаще бывала одна. Но она сама выбрала этот жизненный модус — знала, за кого замуж шла. А у Бориса сейчас столько нерешенных задач, что заниматься еще и проблемой женского досуга он просто не имеет права. Да и на что ей обижаться? Деньги есть, муж в сторону глазом не косит, раз в месяц в кино водит, раз в квартал — в ресторан. Много ли баб так живет? Но говорить об этом — нервы себе трепать. Надует губы, отвернется к стене и глаза закроет — дескать, спит. А как дневное напряжение снимать? К бутылке прикладываться он не мастак. Раздался разовый стук, и в дверной проем просунулась озабоченная физиономия.

— Борь, я не приду на собрание, а?

— Александр Семенович, не злоупотребляй внеслужебными отношениями: на то они и вне, что работы не касаются.

— Товарищ замдиректора, ты же по науке зам — не по хозчасти, не будь занудой. Лучше признайся: будешь выступать сегодня или нет? Меня народ уже достал: когда озвучится Борис Андреич? Если будешь — приду. Как говорится, не до жиру — быть бы живу.

— Буду.

— Лады, тогда и я буду. Но при любом исходе я с тобой. Не разлей вода, так сказать. — И весело подмигнул: — Один за одного и двое за дуэт!

— Когда шутить научишься удачно? — поддел друга Борис. — Кустарщиной за версту несет.

Попов проигнорировал мелкий укол и, развернувшись на сто восемьдесят, выдворился из кабинета. Борис задумался: а ведь Сашка прав — быть бы им живу. И поводы сомневаться в этом, к сожалению, есть.

Ноги у сегодняшнего собрания выросли месяц назад, когда появилось открытое письмо зама директору, где Глебов высказал некоторые идеи о выживании ученых в новых условиях. Ситуация складывалась не простой. Полгода прошло после августовского путча, и пока народ радовался победе демократии, новые политики начали потихоньку «кидать» тех, кому совсем недавно клялись в верности. НИИ, работающие на оборонку и предоставленные сами себе, хирели, происходил отток научных кадров. Оставались такие фанатики, как Попов, как Иваныч, который отдал институту больше тридцати лет, и женщины, генетически настроенные против любых крутых перемен. Эти люди не спешили покидать институтские стены. Зачем? Чтобы вне этих стен слышать, как неправильно жили? Да и альтернативы, если честно, особой не было: отработанный материал, кому он нужен? В коридорах стали поговаривать о штатном сокращении, в воздухе запахло предательством и безразличием. Чтобы уцелеть, требовались перемены. О них и шла речь в открытом письме. Реакция директора оказалась банальной: Филимонов намекнул, что незаменимых нет, а спустя пару дней и вовсе прекратил общение со своим замом. Однако Борис был не одинок. Открытое письмо цитировалось в лабораториях и курилках. Глебова поддержали в Комитете. Но и противоборствующая сторона не дремала. В общем, сегодня этот фурункул должен прорваться, неизвестно только, куда потечет гной. Зазвонил телефон.

— Слушаю!

— Глебов, — голос жены был веселым и ласковым, — я готовлю мясо по-голландски, твое любимое. Ты когда придешь?

— Не знаю, скорее всего не скоро. У нас собрание.

— Сократи, ты же начальник!

— Алла, я работаю, а не лимитирую время. Пора бы к этому привыкнуть.

Трубка вздохнула и зачастила возмущенными гудками. Ну вот, опять обиделась! Занялась бы чем-нибудь, что ли? Работать бы пошла, хорошая медсестра — нужное для народа дело. И рука у Алки легкая: не укол — поцелуй бабочки. Он вспомнил, как познакомился со своей будущей женой. Двусторонняя пневмония свалилась как снег на голову. Да еще в мае, да еще в одночасье, и в запарку, когда от работы не продохнуть, а каждая минута на вес золота. Издеваясь, скалилась, подлюга: отдохни, дескать, а я тебя пригрею. Пригрела! Температура под сорок, Серега в отпуске, Попов из лаборатории носа не кажет. На звонок в дверь пошел как в тумане. Вспомнив, кого увидел тогда на пороге, Борис ухмыльнулся. До сих пор пульс дает легкий сбой. Наверное, его легкие и задышали тогда, как жабры в воде, при виде Аллы. Ноги — от шеи, узкие щиколотки, тонкая талия и высокая грудь — одного этого достаточно для улета. А ведь были еще огромные голубые глаза, потрясающая улыбка и забота. Немудрено, что не заметил, как оказался окольцованным. Медсестра из поликлиники метила иглой в задницу, а попала в сердце. Глебов досадливо поморщился: черт, куда его занесло! Мысли — как у директорской Инны, такие же надушенные и жеманные. Тьфу! Он потянулся за сигаретой и уткнулся в наброски своего предстоящего выступления, потолкуй предстоит серьезный — не до соплей.

Разговор действительно вышел непростой. Но и результат ошарашил филимоновцев: идеи зама поддержали почти единогласно, а семьдесят пять процентов трудового коллектива проголосовали за нового директора — Бориса Андреевича Глебова.

— Старик, это виктория! — ликовал Попов, выходя с Борисом на заснеженную улицу. — С тебя причитается пятьсот капель чистенького, как слеза ребенка! И для этой слезы я с удовольствием выделю часок своего драгоценного времени.

— Остынь! — охладил его пыл Борис. — Ты же знаешь, я совсем не стремлюсь в главное кресло, меня вполне устраивает мое — это во-первых. Во-вторых, мы только в начале пути, и он не будет легким, уверяю тебя. Так что пить пока рановато.

— Нэ кажи, кум! — не сдавался завлаб. — Сегодня мы одержали полную победу! С меня под капли — пирожок с капустой. Здесь такой кадр объявился! Представляешь, пирожками торгует, собственной выпечки. Не женщина — омут! И чует мое холостяцкое сэрдэнько — утону.

— Не потонешь, не стони! Упаковал ты свое «сэрдэнько» в мощный спасательный жилет, — оборвал ахи друга Борис. — Вспомни, сколько раз тонул? И ничего, по суше топаешь.

— Не видал ты, старик, этих серых глаз, не едал ее пирогов — нирвана!

— Тебя подвезти? До метро — без проблем.

— Не-а, — ухмыльнулся Попов, — я пешочком пройдусь. Меня ждут.

На углу призывно размахивала рукой стройная женская фигурка в дубленой куртке и обтягивающих брючках.

— Ну-ну, — хмыкнул Борис, открывая дверцу машины, — это, что ли, твои серые глаза?

— Если бы! — мечтательно вздохнул лирик. — Их еще завоевывать да завоевывать. — И устремился вперед, бросив на ходу: — Пока, старик! — По тихому переулку полетел веселый баритон: — Оленька, прости, что заставил ждать! Не по собственному разумению, а токмо волей пославшей мя науки украл у нас двадцать минут!