Чтение онлайн

И вот, еще не успели слухи о прибытии князя с фронта подтвердиться, а ему уже подрезают крылышки.

На Лоцманской улице, напротив городского рынка и поднимавшихся за ним Адмиралтейских верфей, где подъемные краны склонялись над зародышами эсминцев и, как цапли, кормящие птенцов, опускали им в своих клювах корм: листы стали и балки, – стоял в ряду прочих четырехэтажный дом. В его втором этаже на имя чиновника Жердеева была снята двухкомнатная квартира, которую Охранное отделение использовало в конспиративных целях. Из почти сотни подобных квартир в Петрограде эта была наиболее любима Рачковским, где он назначал особенно важные встречи. Преимущество ее состояло в том, что прямо перед домом во время войны для защиты верфей был выстроен железобетонный артиллерийский каземат с тремя зенитными орудиями. Проход между ним и самим зданием был оставлен нешироким, в две сажени, и перекрыт сверху бетонной плитой, образуя сквозник [40] . В результате у дома получился узкий, для одного автомобиля, тоннель, и при желании пассажир мог выйти прямо в парадную, а шофер, как ни в чем не бывало, поехать дальше.

В этой квартире, обставленной как жилая, начальник Охранного отделения Рачковский и полковник Комиссаров назначили встречу митрополиту Питириму. Комиссаров с удовлетворением для себя отметил, что все же он отлично разбирается в людях и в очередной раз не ошибся. Взбешенный тем, что в небе Петрограда появился хозяин, и этот хозяин – не он, Рачковский мертвой хваткой вцепился в шею людей, которых счел претендентами на свою власть: великого князя Сергея Михайловича и генерала Маниковского. При одном произнесении их имен усы начальника Охранного отделения, как заметил Комиссаров, начинали топорщиться сильнее, чем обыкновенно.

Расхаживая из угла в угол, Рачковский излагал свой план. Министр внутренних дел Щегловитов, не то чем-то ему обязанный, не то им шантажируемый, должен внести в Думу закон, запрещающий свободную продажу предметов с заводным механизмом. Так как в Петрограде публика «обуяна неблагонадежной страстью конструирования механического человека и разных механизмов вообще» (тут Рачковский поднял палец и сказал: «Что является истинной правдой»), а первейшей деталью всякого механизма является заводная пружина. Дума, естественно, такой «бредовый закон» поддерживать не станет, и при баллотировке он будет с треском провален, а репортеры с удовольствием об этом напечатают. В газете же «Гражданин» появится статья об имевших место сношениях посланцев великого князя Сергея Михайловича с думским руководством (что, опять же, истинная правда – они пытаются договориться о поддержке депутатами программы довооружения воздушного флота и наверняка суют налево-направо взятки). Вот и выйдет, что закон провален по наущению Сергея. Почему? Да потому, что из Франции заказан на имя Главного артиллерийского управления целый пароход с часами, и прийти он должен к концу месяца – из порта дадут знать. А уж о том, что Сергей с Маниковским втайне ото всех делают механических людей и вставляют им сердца с часовыми пружинами, причем деятельность их достигла таких масштабов, что часы закупаются целыми транспортами, будет государю доложено. Пусть только «этот поп» соберет доказательства.

– Третьего дня послал к Щегловитову, – возмущенно рассказывал Рачковский, – с текстом закона. Завтра будет в Думу внесен. И что бы вы думали? Получаю сегодня фотографическую копию доклада министра депутатам – а там к моему закону еще какую-то чушь приписали! Про стеклянный купол над Петроградом и про то, чтобы людям не дозволялось по городу с закрытыми лицами ходить! И тут Питиримка вперед меня пролез!

– При чем тут Питирим?

– Явно дело рук старого прохвоста! Уже весь двор знает, что он и через императрицу, и сам государю рассказывает, будто бы мертвые рабочие, которые 9 января расстреляны, из могил встают да по городу бродят, снова ко дворцу идти собираются. А поскольку лица у них разложились, они их в тряпки и заматывают, будто бы им холодно. А с ними заодно и живые рабочие выйдут.

– А ему-то какая выгода?

– Да все та же! Его Сергей с Маниковским себе в друзья заполучили, чтобы он государя наущал, будто бы вся Россия его ненавидит и одна надежда – на цеппелины. А если не будет цеппелинов – тут и конец его царству. И расчет у него такой же, что Дума закон провалит, а он потом пойдет к государю докладывать: все изменники в сговоре. А еще вернее – не государю, а государыне.

– Так а разве, – подал идею Комиссаров, – тут есть противоречие? Конечно, все это – дело рук Сергея. Он и против запрета на продажу механизмов, и против открытия лиц. Ведь у механических людей лица ничего не выражают – их всегда узнать можно.

Рачковский не успел ничего ответить: в дверь позвонили. Питириму – не столько из конспиративных, сколько из издевательских соображений велели звонить десять раз коротко и потом три длинно, но он, конечно, забыл. Рачковский кивнул, и Комиссаров пошел открывать. Он зашел в кухню, через стену которой была просверлена дырка на лестницу, спрятанная с наружной стороны между вентилями на газовых трубах, и убедился, что перед дверью действительно стоит Питирим.

Митрополит, хотя и приехал на автомобиле, зачем-то оделся рабочим и в своем наряде смотрелся чрезвычайно комично. Жидкая бороденка на бледном лице с гладкой кожей и совсем не мужицкими, какими-то девичьими глазами нелепо сочетались с заношенным пиджаком и начищенными до блеска огромными сапогами, в которые он, верно, напихал газет, чтобы не сваливались. Но хуже всего были нежные руки, которые не мог позволить себе иметь даже управляющий заводом.

– Входите, владыко, – гостеприимно вышел навстречу митрополиту Рачковский, – не волнуйтесь, мы здесь одни.

Питирим боязливо огляделся по сторонам и протопал сапогами, которые, похоже, действительно сваливались с ног, в гостиную. Там он направился прямиком к плюшевому креслу с вытертыми подлокотниками и опустил в него свое тело, как будто устал. Рачковский и Комиссаров встали напротив него.

Питирим не скрывал ничего и рассказал все, что видел в лаборатории А-237. Он бы и умолчал о чем-нибудь, да не знал, что из рассказанного им особенно важно и может быть потом сообщено дополнительно, по отдельному тарифу.

– Все это мы, ваше высокопреосвященство, хотя и не в таких подробностях, но примерно знаем, – сказал Комиссаров, когда митрополит закончил, – и, более того, это не те сведения, которых мы от вас ждали.

Питирим понял, что его обманули. Он сжал свои сухонькие ладошки в кулачки внутри длинных рукавов – так, чтобы никто не видел.

– Нам известно, что эти механические люди управляют цеппелинами, – вступил в разговор Рачковский, – нам хотелось бы знать, как они это делают, от кого и по каким каналам получают приказы. Но даже это не так важно. Важнее – доказательства существования того, что вы видели. Вот ваши письма германцам, которые вы передавали через шведского посла.

Рачковский положил на стол тонкую пачку пожелтевших листков – Питирим косо взглянул на нее: это была примерно треть тех писем, которые, по его представлению, были вытащены агентами военной контрразведки из багажа убитого ими на Финляндском вокзале шведского посланника и потом выменяны охранкой.

– Садитесь за этот стол и пишите показания на имя начальника департамента полиции. Я, митрополит Петроградский и Ладожский Питирим, в миру Окнов Павел… как вас по батюшке?.. сообщаю, что такого-то числа января месяца сего года в сопровождении таких-то лиц был на острове Новая Голландия и видел там то-то и то-то. Напишете все, как вы нам рассказывали, – получите свои письма.

– Исключено, – тихо, но твердо ответил Питирим.

Рачковский не сомневался, что он откажется. Сергей и Маниковский были слишком важными друзьями для митрополита, чтобы тот мог предавать их публично.

– Тогда я предлагаю вам выбор, – сказал начальник охранного отделения, – вы добываете нам неопровержимые доказательства того, что творится в подземельях Новой Голландии, мы возвращаем ваши письма и никогда не вспоминаем, откуда у нас эти доказательства.

Питирим высвободил руку из рукава и попытался нащупать четки на другой руке, которые перебирал в минуты волнений. Но четок не было, да и саму руку найти было непросто. Он погладил бороду. Почему эти люди – толстые полицейские с кровавыми руками и напыщенные, родовитые военные, никогда не ходившие под пулями, считают себя вправе унижать его, немолодого человека в духовном сане, только потому, что он волей судьбы оказался от них зависимым?

– Я поищу вам доказательства, – выдохнул он и попытался подняться. Без посоха это было нелегко, и Рачковский великодушно протянул руку. Питирим вцепился в нее и встал.

– Бог сурово наказывает тех, кто не исполняет свои обещания, – сказал он, исподлобья глядя на Рачковского.

– Еще сильнее Бог наказывает тех, кто во время войны сотрудничает с врагами своей родины, – равнодушно ответил Рачковский, – и, мне кажется, я именно сейчас вижу это наказание.

Митрополит ничего не ответил и вышел.