Чтение онлайн

Князь пожал плечами.

– Что плечами пожимаешь? – спокойно продолжал инвалид. – Добренький? Хочешь, чтобы он так ничтожную жизнь свою и прожил? Обидеть боишься? А я – не боюсь! Я из него человека хочу сделать, понимаешь?

– Человека – это как? – спросил князь.

– А машину, вот как!

Он по-солдатски, на каблуках повернулся и пошел дальше.

Сундуки, как теперь заметил Романов, стояли под каждой кроватью.

Коридор заканчивался лестницей наверх и большой дверью с табличкой «Чайная». Семен вошел в нее. Князь ожидал увидеть один длинный стол, как в монастырской трапезной, но чайная походила на обычную кухмистерскую. За небольшими столиками сидели по двое-трое мужчин, одетых как рабочие: в пиджаках и заправленных в сапоги брюках. Некоторые читали, но большинство, наклонившись над столами, о чем-то спорили друг с другом. На столах перед ними стояли чашки, которые они наполняли из больших самоваров по углам чайной.

– Вот, – Петренко не без гордости широко махнул рукой, показывая Романову своих последователей, – видишь?! Там они что? В кабак, да морды друг другу бить, да баб своих тымкать. Ну, по воскресеньям – в церковь. Вот и вся жизнь. А тут видишь – культура! Сейчас только лекция у них была, учитель из гимназии приходил. А теперь обсуждают, сами свои мысли думают.

Сидевшие за одним из столов, увидев инвалида, закивали ему.

– Семен Наумыч, – позвал один, – рассуди нас, будь так любезен.

– Чего тебе, Федор Ильич? – Инвалид подошел к столу.

– Вот у нас тут спор вышел, – тот, кого инвалид назвал Федором Ильичом, кивнул на своего соседа по столу, – а вот коли мы все, ну, как ты говоришь, значит, машинам уподобимся – помирать мы будем или нет? И если будем, то потом чего?

– Помирать, – Петренко усмехнулся, – а что значит – помирать?

– Ну как что значит? – смутился Федор Ильич. – Известно, что значит: вот ты есть, а потом тебя нет.

– Ну если так вопрос ставить, так не помрешь, – усмехнулся Петренко, – если руки, ноги да хребет – железные, так что? Шестеренку поменял – и как новый. Тут другое важно. Вот, допустим, ты яблоки есть любишь. И тебе поп говорит: коли грехов не было, будешь жить в раю, яблоки дальше есть. А если не любишь ты яблоки – так что же, и рай тебе не рай?

– Ну, значит, сливы любишь или груши, – встрял в разговор собеседник Федора Ильича, – всяк человек что-нибудь да любит.

– О, – замахал указательным пальцем инвалид, – всяк человек что-нибудь да любит! А если ничего не любит, а? Есть ли для него рай?

Сидевшие за столом переглянулись.

– Коли нет у тебя желаний, так и смерти нет, – провозгласил Петренко. – Ведь жизнь – что? От одного желания к другому бежишь. Дни до получки считаешь. Или часы, чтобы работа закончилась и к бабе идти. К жизни привязываешься. Чем сильнее к ней привязан – тем сложнее отлепляться. А когда нет желаний – каждый день как предыдущий. И счет им теряешь. А как помрешь – так и не заметишь.

– А ради чего тогда жить? – тихо спросил стоявший сзади Романов.

– А ради того, чтобы не умирать, – ответил Петренко.

Инвалид наклонился над столом, взял один из стаканов и сдавил его. Секунду стальная кисть сжималась, а потом раздался хлопок – стакан лопнул, и стекла полетели в стороны. Чай потек по руке.

– Понял? – спросил инвалид.

– Понял, – тихо сказал сидевший за столом рабочий.

В полной тишине прошли они насквозь всю чайную и через маленькую дверь с закрашенной защелкой вышли на винтовую лестницу, ведущую в подвал.

Там огромная, похожая на локомотив машина с клепаным цилиндрическим корпусом, вращая маховиками, выкачивала газ из труб городской газовой сети и отправляла его наверх, в дом. Инвалид наклонился к манометру и, улыбнувшись, щелкнул по нему пальцем.

– Хорошо газок идет, – сказал он, – тепло будет.

– А кто ее крутит? – спросил Романов.

– Кого? – не понял инвалид. – Машину-то? Да никто. Сама крутится. От электричества.

– А почему в других домах такие не ставят?

Инвалид присел на вбетонированную в пол чугунную основу машины.

– Так ведь если их во всех домах поставишь – заводам газа не хватит. Года три назад, когда только придумали газом топить и по всему Питеру трубы пустили, его хватало. А как начали цеппелины делать, так весь газ на них и ушел. Давление в системе упало, пришлось такие насосы ставить. А там, – он махнул рукой в сторону Адмиралтейской части, – народ без газа совсем загоревал. В валенках спали, вечером лег, а утром не встал. Глядь – а он покойник уже. И тогда велено было им разрешить тоже в подвалах машины ставить, но такие, чтобы газ тянули не сильно, а стоил бы этот газ им дорого. Не то без цеппелинов империя останется. А ты что ж, не знал?

– Я после войны в Петрограде не был еще, – сказал Романов.

– Да, брат, Петроград теперь не узнать – машины всякие, электричество везде горит, кинематограф показывают. А еще – цеппелины полицейские. Тебе небось они тоже в диковинку?

– В диковинку, – признался Романов.

– Тут до цеппелинов дела были, – сказал инвалид, – ночью на улицу не выйди: сейчас к шпане на нож попадешь. Сам знаешь, сколько здесь всякой сволочи в революцию да после войны расплодилось. А теперь, видишь, порядок.

Он поднялся.

– Пойдем дальше.

Почти цепляя головой низкие кирпичные своды подвала, Романов пошел за инвалидом. У тяжелой металлической двери с резиновым уплотнителем, какие ставили во многих петроградских домах во время войны на случай немецкой газовой атаки, они остановились. Инвалид повернул круглую ручку, отодвигавшую засов, потянул на себя дверь и пустил Олега Константиновича внутрь.

Когда князь зашел, инвалид щелкнул выключателем и включил свет. Несколько столов с приборами – увеличительные стекла на штативах, тиски и зажимы на коленчатых соединениях, непонятные устройства с циферблатами и лампами на тонких высоких ножках стояли посреди комнаты. В самом конце была большая, похожая на камин плавильная печь. Ее кирпичная труба шла вдоль стены и уходила в потолок – вероятно, это она возвышалась над домом. Механические руки и ноги лежали на полках вдоль стен. Искусственные кости, оплетенные тонкими металлическими тросиками, которые хирурги прикрепляли к концам нервов, чтобы хозяин мог управлять своими стальными конечностями так же, как прежде управлял живыми. Маленькие, но сильные гидравлические поршни вместо мышц по приказу металлических нервов сгибали и разгибали стальные кости. Усилие им придавал через систему шестеренок пружинный механизм, который инвалид должен был заводить сам. Романову случалось видеть такие протезы прежде: Императорское общество призрения увечных воинов бралось поставить их всем, лишившимся за отечество рук или ног в Германскую войну. Но из-за нехватки средств удалось сделать только несколько сотен операций – наиболее достойным ветеранам, явившим особенную доблесть на поле брани. Так – железными руками и ногами вместо настоящих – государь наградил тех, кто принес ему славу и могущество. И это было хорошей наградой, потому что у многих после войны не было вообще никаких.

Кроме той двери, в которую он зашел, была еще одна. Романов толкнул ее. Комната за ней походила на хирургическую операционную залу. В середине ее, под лампами, стоял покрытый простыней стол, выложенный кафелем пол был с небольшим уклоном для слива воды, а вдоль стен – белые стеклянные шкафы с пузырьками. Латинские названия на этикетках ничего не говорили князю, но на каждой из них стоял штамп: «Имп-ский инст. экспер. мед-ны». Пахло хлоркой, формалином и прочими больничными запахами.

– Здесь люди будут превращаться в машины, – услышал он за спиной голос ударника, – в мастерской, которую ты только что видел, мы делаем им новые ноги и руки, а здесь будем пришивать.

– А кто будет пришивать? Ты?

– Зачем же? Доктора пришьют. Мы заплатим – они пришьют и не спросят.

– А откуда у тебя деньги?

– Дают.

– Полиция дает?

– Разные дают.

– И все они, – Романов кивнул наверх, – станут машинами?

– Все они ради этого пришли, но не все смогут. Мы будем делать им не только руки и ноги. Мы будем ставить им новые сердца, механические сердца, пускающие по венам химическую кровь, не дающую умереть ни одной клетке организма. Но новую душу дать не можем – они сами должны подготовить свою для того, чтобы стать машиной.