Чтение онлайн

Зимой сорок третьего — сорок четвертого года Лизбет принесла лишь несколько домиков блестящих улиток, выкопанных ею из-под снега и палых листьев, из грязи: бега окончились. — Очевидно, Лизбет огорчалась, что не могла обеспечить Скептика улитками для бегов, ибо когда последние каменные улитки свалились с сырой северной стены подвала, а дорожные улитки затвердели и сморщились, утратив вместе со слизью и блеск, она принялась перелопачивать только что заложенный на хранение картофель; но и там не нашла ни одной червеобразной улитки, хотя большая червеобразная охотно зимует в подвальных помещениях.

Как бы на прощанье фрау Аугст сказала:

— Неподалеку от нас живет профессор Блох. Мы иногда видим его, когда он выходит на прогулку. Очень хочется поговорить с ним и спросить. Но мы не решаемся.

В последнее время Штомма стал бриться перед визитом в подвал. И больше не называл Скептика на «ты». «Как вы есть настоящий еврейский доктор, то наверняка знаете…» — Старания Скептика доказать свое арийское происхождение. Он нарисовал свое генеалогическое древо с менонитскими корнями, уходящими в шестнадцатый век. И напомнил о своем паспорте, который Штомма (порядка ради) уже несколько лет держал у себя. Но поскольку он в самом начале как бы по привычке представился Скептиком — «Называйте меня просто Скептик; ученики тоже меня так называли», — Штомма не поверил ни менонитским прародичам, ни паспортным данным. (В Диршау на Висле много лет назад он знавал одного еврея — хозяина извоза, фамилия которого была «Веритель».) К тому же ежедневные сообщения о сокращении линии фронта подтверждали правоту Штоммы и обоснованность его внезапной вежливости; он гордился тем, что геройски укрывал в своем подвале еврея: «Я вас не выдам. Даже если это будет стоить мне жизни».

Только в марте сорок четвертого, когда дивизии армейской группы «Нарва» отступили до линии Чудское озеро — Псков, Лизбет отыскала несколько листовых улиток с розоватыми губами, перезимовавших в кучах буковых листьев на кладбище в Брентау. Попав в подвал, они вылезли из домиков. К Скептику постепенно возвращалось ощущение счастья. Но бегов он больше не устраивал и возобновил попытки лаской разбудить чувственность своей возлюбленной: как бы в шутку сажал листовых улиток на ее покрытое светлым пушком тело и вообще всячески проявлял нежность; но Лизбет не выказывала никаких чувств — даже отвращения.

Этот мотив встречается уже на персидских миниатюрах. И хетты, как пишут специалисты, тоже сажали улиток на тела своих женщин и вообще предваряли половой акт ритуальными действиями.

Написать статью об Аугсте.

В апреле Штомма подарил Скептику в день его тридцатидевятилетия латунные почтовые весы на стеклянной подставке: теперь тот мог взвешивать улиток.

Сыновья Аугста проводили меня на вокзал. По дороге я почти ничего не записал. Очкарик. Пацифист. Детская трещотка. Интерес к грибам и ораторские курсы. 23-й псалом. Всего четыре месяца в африканском корпусе: не вынес климата. Соучастие. Военное поколение. Людвигштайн. По-видимому, начитался Канта. И еще кое-что из надгробной речи Нётлинга. Бабушка и уроки музыки. Диплом в сорок восемь лет. Не хотел купить себе новые брюки. Вместе с детьми ездил один раз в Тироль, один — в Эльзас, где посетили бывший концлагерь Штутгоф. В долгах почти до дня смерти. Членство в разных союзах и обществах.

Я сошел с поезда раньше — уже в Эслингене — и навестил бездетных Эккелей. «Ну, рассказывай», — сказали они. И я начал:

— Он был очкарик и пацифист. Хотел в войска СС, но его не взяли. Собирал грибы и не любил музыку. Жена и дети очень старались ему помочь. Принадлежал к независимой церкви. Лечился от депрессии: вероятно, принимал тофранил. Помогает при эндогенной меланхолии…

А что, если все же посадить этих двоих за один стол? С тех пор как Скептик обрел весы, могло бы и получиться. Аугст забыл свои очки; это их уравнивает. В Картхаузе и вообще в Кашубии уже май. После дождей появилось много дорожных улиток: кирпично-красных, темно-бурых, розоватых, зеленовато-желтых… Одна из улиток могла бы перемещаться между ними. Им многое нужно сказать друг другу (однополое счастье все же мыслимо). Дорожная улитка принадлежала бы им обоим: соучастие. (Рауль тоже может вообразить их обоих за одним столом.)

Потом Эккели рассказывали по очереди и одновременно о своих впечатлениях от поездки в Индию. Мысли мои витали далеко, хоть я и смеялся над смешными эпизодами и вообще проявлял интерес к Индии.

25

Он появляется там, где колотят друг друга и предоставляют друг другу слово, где интригуют, во все вмешиваются и сидят без пиджаков, где наедине друг с другом лучше (уже немного лучше) понимают друг друга, где все сидят в одной лодке и никто никому не каркает, где стараются закрывать глаза на себя и думать только об общем деле, где протесты (неизменно) высказываются резко, а сомнения — настойчиво, где согласовывают раньше, чем голосуют, где компромиссы планируются заранее, а свое мнение превентивно (и настоятельно) просят внести в протокол, где накладные расходы равны инвестициям, где намеченные сроки сопоставляются, а по рядам пускают (для подписи) почтовые открытки с приветами отсутствующим, где в ходе множества заседаний поняли, кто чего стоит, где все хвалят сами себя.

Вернуться немного назад: Мюнстер, комната с видом на зоопарк. Кандидат в Люнене — священник. Повсюду вонь разной степени. В дождь вскоре после Вилли в Оснабрюке. У Франца потерялся его золотистый хомячок. Роман «Под местным наркозом» раскупается в считанные дни. Инициативные группы избирателей в Мюнстере и Оснабрюке публикуют объявления в газетах. Пересекающиеся сферы влияния. Уже толкаемся локтями: в Крефельде я выступаю в королевском замке, Кизингер — в нижнерейнском зале. Хомячок Франца нашелся: он лежал мертвый в кладовке с припасами. Несмотря на плохой прогноз погоды, у нас в зале две тысячи. Душно, требуют открыть окна. В Вуппертале, в доме Жирарде: разговор с редакторами, наборщиками и печатниками. Выборочно цитирую речь Хайнемана по случаю 1 сентября. Хомячок лежал в пустом фаянсовом кувшине. Хоть я и ненавижу восклицательный знак, надо все это как-то объяснить. Учуяла его Анна (благодаря своей особой чувствительности к запахам.) «Не можешь ли быстренько закопать в саду…» И тут заметила еще и червей, копошащихся в шерстке. Франц знал, сколько стоит новый хомячок. Драуцбург своими ушами слышал речь Кизингера: «Черт меня побери! Битый час о желтой опасности. Без конца талдычит одно и то же, пока люди и впрямь не начнут трястись от страха: вот-вот нападут на наш Крефельд все семьсот миллионов». При похоронах хомячка речей никто не произносил. Теперь предвыборная борьба повсюду. Бьем во все колокола. С завтрашнего дня выступаю по пять раз в день с мегафоном в руках с крыши нашего микроавтобуса. Уже некогда перекинуться в скат с членами производственных советов, только выступать, выступать…

Скептик сидит в старом свитере ручной вязки в кресле с высокой спинкой, руки на мягких подлокотниках. (Хочу, дети, попытаться вытащить его на свет божий. Но слишком многое мешает, к примеру ландшафты. Во всяком случае, для Скептика потрескавшаяся северная стена его подвала, вся в пятнах и плесени, что-то вроде воображаемого ландшафта — фантазировать он умел. Додумывать детали, которых не было.) Итак, он сидит в высоком кресле. На дворе по календарю уже лето. Газеты сообщают об оборонительных боях в Курляндии и о приближении Восточного фронта. Уже можно предположить, что Скептик спокойно восседает в своем кресле. На столе он поставил натюрморт: рядом с латунными весами лежат мягко тикающие часы, цепочка от них, извиваясь по столу, кончается у опасной бритвы, к которой прислонена лупа (без шнурка). Среди всех этих предметов — по цепочке от часов, по стеклянной ножке весов и рядом с открытой бритвой — ползут или стоят две дорожные улитки (кирпично-красная и темно-бурая), две виноградные улитки (одна из которых позже без всякого ущерба для себя переползет через опасную бритву) и одна желтая червеобразная. Вторая виноградная улитка вместе с домиком возлежит на стекле мягко тикающих часов. А червеобразная взобралась на латунный рычаг весов, сейчас стрелка поползет вправо. (Заказанное доставляется на дом.) Скептик сопоставляет себя с «Melencolia» и радуется, глядя на гравюру справа от окошка.

Изменить атмосферу. Однако было бы ошибкой искать источник вони исключительно в ферейнах, кружках, корпорациях, объединениях, на муниципальных собраниях или научных семинарах, в республиканских клубах и спортивных залах: от индивидуалистов тоже пованивает особой точкой зрения, и даже противники вони иногда встречаются в узком кругу. Слышно их слабое покашливание: жертвы демонстративного сквозняка.

И вот что, дети, я привез из Вупперталя, где на надежно функционирующей подвесной дороге мирно уживаются многочисленные сектанты, верящие в чудеса: в августе Лизбет, уже доставившая Скептику множество улиток известных ему видов, принесла такого слизня, которого он, знавший наперечет названия всех видов моллюсков класса гастропод, не смог никуда отнести. Размером она была с лесную улитку, но брюшко не суживалось в киль. Ее красный цвет был не ржаво-красный, кирпично-красный или огненно-красный, как у всех дорожных улиток, — мантия ее была пурпурная в серовато-черную крапинку. Как у садовой улитки, брюшко ее было желтоватым, но прозрачная ползательная слизь отсвечивала зеленым. Ее дыхательное отверстие было обрамлено утолщенной кромкой, как у желтой червеобразной улитки, но само это отверстие располагалось не на заднем кончике мантии, а ближе к середине, как у дорожных улиток. Она казалась гибридом дорожной и червеобразной улитки. Сколько Скептик ни листал мысленно специальную литературу по улиткам, такой улитки не мог там найти. Бессмысленно было спрашивать Лизбет, где она ее нашла. Тем не менее он подверг немую настоящему допросу, под конец даже вышел из себя. Его интересовали все мелочи: была ли почва там сухая, песчаная или сырая и затененная, находилась ли загадочная улитка на гнилой древесине, на каменной кладбищенской ограде или во мху. Он чуть не побил Лизбет. (Или же Скептик, во что мне трудно поверить, все же ударил упорно молчавшую Лизбет по пальцам или по затылку рукой или линейкой, с помощью которой чертил свои таблицы?) Позже выяснилось, что загадочная улитка предпочитала почву хвойного леса, но хорошо себя чувствовала и в сухих листьях, хотя не имела признаков бурой дорожной улитки, встречающейся на пустошах и в грибных сосновых лесах.

Город, в котором мистика и ремесла карабкаются с горы на гору: видимо, функционируют днем и ночью — там всегда горит свет. Скептику не пришлось колотить Лизбет — без применения силы к ней вернулась речь. Медленно, то и дело замолкая, Лизбет начала выдавливать из себя какие-то звуки, как только Скептик сажал загадочную улитку на ее предплечье, тыльную сторону ладони или колено. Делал он это без всяких определенных намерений, ибо и раньше сажал на ее тело улиток, но эта завуалированная ласка ничуть на нее не действовала; однако загадочная (чудодейственная) улитка вернула Лизбет дар речи. С каждым днем из нечленораздельного мычания и гортанных стонов Лизбет все отчетливее вычленялись отдельные слова. Она уже не совсем внятно бормотала что-то себе под нос. И спустя неделю могла сказать, где она нашла загадочную улитку: «Да у моего Ханнеса».

В Вуппертале борьба идет за два избирательных округа, где в шестьдесят пятом мы уверенно победили, набрав 44 и 44,5 процента голосов. Расшевелить наших здешних товарищей, излишне самоуверенных и погрязших в своем муниципальном болоте, было бы (тоже) просто чудом; но на нынешних выборах мы добрались до 48,6 и 49,6 — с трудом верится.

На этом дело остановилось. Покуда мускулистая нога загадочной улитки продвигалась вверх по руке Лизбет — через локтевой сгиб к плечу, — а ее слизистый след склеивал светлый пушок на ее коже, Лизбет говорила о своем сыне: что именно она сказала Ханнесу, что Ханнес рассказал ей о кроликах и ежиках и о том, что случилось, когда Ханнес играл с другими кладбищенскими детьми (как они поссорились из-за потерянных и найденных косточек); но говорила Лизбет, только пока улитка находилась на ней. Иногда Штомма присутствовал при этих сеансах (с незажженной трубкой в руке). Он, конечно, был удивлен, но не слишком, поскольку уже давно считал Скептика доктором, более того — еврейским доктором. Он сказал: «Ну вот, опять заговорила» — и раздобыл в городе новенькую школьную тетрадь: в эту тетрадь Скептик записывал ход медленного, перемежающегося рецидивами выздоровления Лизбет.