Чтение онлайн

Почти всегда, стоило мне стать Д’Артаньяном, Атосом становился Валера, и наоборот. Высокий, худощавый и гибкий, он фехтовал почти лучше всех и по праву был кем-то из «лучших мушкетеров». Бывало мы вдвоем с ним устраивали поединок, приходя после уроков в школу без «гвардейцев кардинала». И в этом случае Д’Артаньян и Атос фехтовали также неистово, как и против своих заклятых врагов. В пылу поединка мы могли спускаться и подниматься по склонам сточной канавы – типа небольшого оврага – перед школой. Однажды на таком склоне я пропустил выпад Валеры-Атоса, и конец ветки вонзился мне в губу. Крови было немного, как и боли, но, малость охлажденные случившимся, поединок мы прекратили, направившись домой, но я точно помню, что не спешил стереть кровь, а как истый «гасконец» шел с кровавым подтеком на губе и даже поймал пару испуганных взглядов прохожих. Я даже «помогал» крови – пальцами – оставаться на месте, являя миру свое мужество.

Но что за мушкетер без любви? И я этого также не избежал. В 3-м классе были две основные влюбленности: Юля и Катя. Юля была высокой и смугленькой – кажется, она приехала к нам с родителями из Западной Украины. У нее была шикарная – настоящая – родинка в уголке губ, длинные каштановые волосы, вьющиеся, какие-то колдовские. И глаза – с длинными ресницами, большие и зеленые. Катя была невысокой блондинкой. И – конечно, с длинными светлыми волосами, шикарными и вьющимися. Помню, как сидел на задних партах и смотрел на нее со спины – просто смотрел на волосы, вернее на «водопад волос». Смотрел, и что-то во мне восторженно просыпалось и пело. Я как раз был однажды Арамисом, когда пришлось «столкнуться» со своей любовью, как Д’Артаньян Дюма сталкивался с Миледи Винтер. То ли в продленке, то ли на большой перемене класс находился на улице, я, конечно же, не ходил, а «скакал на лошади», что подразумевало своеобразный бег с двумя руками перед собой, которые «держат лошадь за узду». Не помню, что именно происходило, но, рванув к Кате «на лошади», я в связи с чем-то сказал, что от Арамиса еще никто не убегал. Она скривилась и надменно ответила что-то вроде «ой, подумаешь, такой уже Арамис».

С Юлей все было гораздо серьезнее, она даже оставила некий след трагичности неразделенных чувств. Похоже, «любовь к ней» продлилась намного дольше. Помню, как взбирался на ограждение позади школы, на его угол, стоя ногами на разных секциях забора и задумчиво, грустно смотрел вдаль. Я, конечно, не рисковал разбиться насмерть, если бы упал, но что-то повредить вполне бы мог. Не помню уже, призван ли был этот «момент опасности» что-то символизировать (как и ноги на разных заборах), так или иначе, именно стоя на заборе я не просто грустил «из-за любви», глядя вдаль или же наблюдая с расстояния своих одноклассников, но словно заглядывал в будущее, где я должен был откуда-то вернуться, и «она бы увидела меня совершенно иначе», уже известным и бывалым человеком. Эти ощущения в какой-то мере описывала песня, которую мы потом разучивали на уроке музыки и пения, правда, уже в пятом классе:

А может быть я стану отважным капитаном,

Открою новый остров, объехав целый свет.

А может утром хмурым стартую с Байконура,

И высажусь на самой далекой из планет.

Вот тогда ты пожалеешь, Кулакова,

Что мне ранец свой носить не доверяла,

Что за партою одной ты сидела не со мной,

И так много о себе воображала!

Я не был особенно музыкален, и уж точно пение не было одним из моих любимых занятий, но два момента отчасти противоречат этому. Я точно помню, как зимой, вечерами, когда мы были вдвоем с мамой, и она вязала, я в полный голос напевал ей песни о Красной Армии – мне то ли подарили, то ли просто купили набор таких карточек с песнями и рисунками, наподобие открыток. В те времена доктрины СССР, когда все дети становились пионерами, это было вполне естественным – петь о героях Октябрьской революции. Я стеснялся, но мама не смотрела на меня, хотя и слушала внимательно, и я, держа карточку перед собой, в очередной раз наяривал:

Белая армия, черный барон, снова готовят нам царский трон.

Но от тайги до Британских морей Красная Армия всех сильней.

Так пусть же Красная сжимает властно свой штык мозолистой рукой,

И все должны мы неудержимо идти в последний смертный бой!

Это длилось недолго – к эстраде у меня явно не было склонности.

Гораздо дольше длилась дружба с другой песней – из фильма про мушкетеров. Причем – странный парадокс – чем меньше мы фехтовали и становились степеннее, тем чаще пели о мушкетерах.

Пора-пора-порадуемся на своем веку,

Красавице и кубку, счастливому клинку!

Пока-пока-покачивая перьями на шляпах,

Судьбе не раз шепнем: «Мерси боку!»

Опять скрипит потертое седло…

И ветер холодит былую рану!

Куда вас, сударь, к черту, занесло?

Неужто вам покой не по карману?

В третьем классе мы еще не слишком напевали, но позже устраивали даже концерты посреди класса, при одноклассницах. Помню – уже в пятом классе с его продолжительными влюбленностями, кажется, в «продленке», – мы непонятно с чего, чуть не все мальчики, начали петь. Я стеснялся, но девчонки – они сидели кто где – не смотрели именно на меня, и, я, подзадоренный общим порывом, орал, как можно громче. В нашем классном кабинете биологии (кабинет нашего классного руководителя Тамары Васильевны), окнами выходившим на юг, лежали пятна ленивого послеполуденного света, уроки были позади, учителя не было, и осталось больше половины класса. Мы скорее орали, а не пели, но нас это не смущало и не останавливало, а девчонки, кто морщился, недовольный, кто улыбался. Еще запомнился момент за год до этого, как мы вчетвером – шли в одну линию, как мушкетеры – запели на улице про счастливый клинок и перья на шляпах, и как одна женщина, проходившая мимо, улыбнулась, и для нас, готовых заткнуться, это стало, как овации публики, и мы проорали еще пару куплетов, сдерживая собственные стеснение и смех.

По самим же урокам в школе мне запомнилось мало, не считая волнений, если я получал тройку или четверку, когда рассчитывал на пятерку. Учился я неплохо, лень и прогулы маячили лишь на горизонте, ближе к концу школы, и я всегда дотошно делал уроки. Со своим перфекционизмом, с тягой к идеалу и совершенству, я однажды замучил самого себя и отца, помогавшего мне делать уроки. Это было письменное задание по русскому языку, что-то там про осенние листья и тому подобное, я начал новую тетрадку и – злой рок того дня – никак не мог написать текст красиво и без единой ошибки. Отец несколько раз вырывал листы, чтобы я мог начать сначала, успокаивая и подбадривая меня, пока не пришлось использовать новую тетрадку, а я все психовал и злился, как если бы от этого задания зависела моя дальнейшая жизнь. Полагаю, понадобилось начинать текст заново не менее 5-7 раз, прежде чем я сделал все, как хотел.

Еще один неприятный момент моей жизни в начальных классах – головная боль. Раз, а то и два раза в неделю к середине дня у меня начинала болеть голова, чаще от жары и общей усталости. Я мучился, пока не заканчивалась продленка и не удавалось вернуться домой и лечь в кровать. Не помню, как реагировали учителя и родители, но никто меня нигде не проверял и специально не лечил. Эти боли сами собой прекратились – постепенно становясь все реже, – уже в начале средних классов.

3. Соседские мальчишки

Лишь спустя годы, уже взрослым, я понял, что мне невероятно повезло с дворовым окружением. В те годы, в первой половине 80-ых, наша Речица была отнюдь не Поволжьем с их казанскими группировками бандитствующей молодежи, прозванными «моталки», однако и у нас еще не сошли на нет – хотя и явно ослабели – битвы «района на район», были дружественные районы и районы вражеские, повсюду жили те, кто «отсидел на зоне», как взрослые, так и подростки, и они оказывали влияние на соседей. Хотя я свою Площадь один не покидал, и битвы районов значили для меня не больше общей международной напряженности в связи с противостоянием Советского Союза и США, я не мог не выходить во двор. И вот здесь я должен сказать Судьбе спасибо.

Возле нашего городка в середине 60-ых обнаружили нефть, небольшое месторождение, но единственное в республике, и для такого провинциального населенного пункта было немало приехавших и переселившихся из разных «нефтяных» мест Советского Союза: Западной Украины, Татарстана, Урала и Западной Сибири. Точно также в поисках пристанища и работы в городе оседали и бывшие заключенные. На Площади почти в каждом дворе были «сиделые» люди разного возраста. Но вот в нашем дворе микроклимат выделялся.

Наш двор – это два стоявших последовательно дома, торцами друг к другу, напротив – гаражи и детсад № 4. Мой дом, Комсомольская, 34 – обычный для Площади, а соседний, № 32 «А», ближе к Советской, выделялся не только на районе, подобного не было во всем городе. Кирпичный, всего три подъезда, на площадке не три квартиры, а по две – трехкомнатная и четырехкомнатная, балконы – широкие и длинные, в отличие от тех закутков, что были в остальных домах. Вроде бы его строили чехи, а может это был лишь чешский проект. Третий стоявший последовательно дом, перпендикулярно к Советской, уже считался чужим, и оттуда практически не было ребят, кто играл с нами. С другой стороны, перпендикулярно к моему дому находились пятиэтажки по улице Мира, но и оттуда ребята были из других компаний. Гаражи располагались напротив моего дома через небольшую зеленую полосу с деревьями, а напротив первых двух подъездов уже тянулся детсад, захватывая пространство напротив дома 32А. Между гаражами и оградой детсада находился небольшой проход, где могла проехать одна машина. За первым детсадом вглубь Площади располагались – с общей оградой между ними – еще два детских сада – номера 14 и 6.