Индия: беспредельная мудрость
Шрифт:
На первый взгляд, все не так уж сложно. Каста – слово португальское, представляющее собой перевод индийского слова джати , «происхождение». Оно означает группу людей, считающих, что они имеют общее происхождение и что они отличны от других людей, образующих такие же замкнутые группы. Живут они обычно чересполосно с другими такими же группами, но ограничивают общение с ними множеством правил и запретов, объем которых растет снизу вверх: чем выше каста, тем больше и разнообразнее многочисленные табу. В касту нельзя войти и из нее нельзя выйти; к ней принадлежат по праву рождения. Поменять касту, за редким исключением, тоже нельзя: человек приговорен к ней пожизненно.
Все касты занимают определенное место в социальной иерархии и имеют тот или иной престиж. Осознавая свою общность, они имеют кастовое имя, заключают браки только между собой, имеют круг традиционных занятий, а также специфические обряды, обычаи, мифологию и т. п. Различительным признаком касты является и одежда. Несмотря на кажущееся однообразие, она меняется от касты к касте: у одних одежда ниспадает до лодыжек, а у других не должна прикрывать колени; сари у женщин одних каст имеют длину не менее семи-девяти метров, а у других они не должны превышать пяти; одни могут пользоваться зонтом, а другие нет и т. д.
Атмосферу касты, естественной для индийца, как дыхание, создают сотни мелочей, которые обычно узнают в семье с детства: генеалогические списки семьи; выдающиеся лица касты; самые почитаемые святыни; украшения, которые принято надевать; сласти, которые принято дарить на праздники, и т. п. Не случайно индийцы говорят: «Каста всегда очевидна, как очевидны красота или уродство». Вот почему в Индии невозможно выдать себя за члена какой-либо касты: самозванца немедленно разоблачат. Иностранец же навсегда останется иностранцем, посторонним, для которого большая сфера отношений будет закрыта, хотя поверхностному наблюдателю каких-либо непреодолимых барьеров городская или сельская жизнь сразу и не покажет, настолько в ней все перемешано и все кипит общей жизнью.
Мы привыкли оперировать среднестатистическими цифрами, обобщенными моделями, собирательными образами и тому подобными конструкциями. В случае с кастами это практически невозможно: при самом богатом воображении нельзя представить себе собирательный образ среднестатистического индуса, такового просто не может быть. Каждый из них – член определенной касты, к которой он принадлежит по праву рождения и изменить которую он не вправе. Будучи членом определенной касты, он проходит определенную стадию жизни. Именно от этого и зависит круг его занятий, поведенческих норм, религиозных обязанностей: он следует обрядам, предписаниям и запретам в соответствии со своим социальным статусом и возрастом; что хорошо для члена одной касты, недопустимо для другого; что предписывается выполнять индусу-ученику, то не годится домохозяину, что поощряется в одной местности, может быть запретным в другой, и т. д.
Переменить касту нельзя, а существование вне ее немыслимо даже сегодня несмотря на все конституционные отмены, и потому каста – часть самосознания человека и средство его самоидентификации. После семьи и наряду с ней, каста – это та группа, к которой индиец обращается в дни невзгод и лишений и всегда находит помощь и поддержку. Каста с самого рождения придает человеку общественный статус и служит водоразделом между своими и чужими; каждый индуист знает свое социальное гнездо и свое место в обществе. Особая роль касты в индийской культуре связана еще и с тем, что она – важнейший элемент индуизма, органически связанный с самыми фундаментальными религиозными представлениями – сансарой, мокшей, кармой, дхармой. По мнению западных исследователей, для индуса «религия не может быть отделена от общественных связей и поступков и в гораздо большей степени состоит из предписанных действий и отношений (к человечеству, ко вселенной), чем из веры, как ее понимают представители западной культуры». Согласно индуистским воззрениям, в зависимости от того, как человек исполняет свои обязанности, то есть дхарму, предписанные его кастой, и следует предначертанной жизненной программе, то есть карме, зависят его будущие перерождения, в том числе и кастовый статус: он может стать более высоким или, наоборот, более низким. Все эти представления характерны не только для индусов, но и в какой-то степени для буддистов, джайнов, сикхов, мусульман и даже христиан: переходя в лоно иной религии, индиец не может расстаться с кастовыми привычками, ставшими его второй натурой.
Согласно установившейся традиции, касты зародились в недрах древнего арийского общества из четырех варн, буквально «видов», «родов», «цветов», то есть социальных общностей или рангов, на которые тогда делилось население Индии и которые не совпадали с имущественным или политическим делением. Старшей была варна брахманов – жрецов, ученых и учителей; с ней ассоциировался белый цвет. Следующей по рангу была варна кшатриев – воинов, правителей и знати; ее цветом был красный. К третьей варне относились вайшьи – земледельцы, скотоводы, торговцы, простолюдины (желтый цвет), а к четвертой – шудры, зависимые люди. Представители трех высших каст считались двиджа, «дваждырожденными»: мальчики проходили обряд инициации – упанаяну, который знаменовал их второе рождение; шудры же считались однорожденными. Брахманы, занимавшие вершину кастовой иерархии, приравнивались к богам; даже десятилетний мальчик-брахман по статусу был выше убеленного сединами старца-кшатрия. Брахманы могли обучать других, совершать жертвоприношения и принимать жертвы, занимать высшие посты в государстве и т. д. Согласно древним предписаниям, брахманам должны были дарить земельные наделы и освобождать их от налогов. Главными делами кшатриев были управление и военное дело; они имели право делать все то же, что и брахманы, за исключением обучения, совершения некоторых ритуалов и получения подаяния. Самый низкий статус имели шудры, хотя в реальной жизни среди них могли быть и весьма состоятельные люди: они должны были пользоваться тем, что даст им дваждырожденный, питаться остатками его пищи и донашивать его одежду и обувь. Если же брахман разорялся и становился бедным, шудра должен был содержать его и служить ему «со смирением».
Разумеется, все общество и тогда не исчерпывалось четырьмя варнами; вне их находились многочисленные социальные, профессиональные и этнические группы населения, иногда именовавшиеся «пятыми». По-видимому, все варновое общество охватывало только арийский север Индии; дравидский юг до нашей эры варн не знал.
В правомерности и справедливости варнового деления никому и в голову не приходило усомниться: оно обосновывалось соответствующим мифологическим прецедентом. В одном из поздних гимнов «Ригведы» возникновение варн возведено к истокам творения и к жертвоприношению первочеловека Пуруши:Когда Пурушу расчленили,
На сколько частей разделили его?
Что его рот, что руки,
Что бедра, что ноги называется?
Его рот стал брахманом,
Его руки сделались раджанья,
Его бедра стали вайшья,
Из ног родился шудра.
Согласно еще одной мифологической версии, в изначальные времена варны существовали на небесах, и только потом утвердились в мире людей. По традиции, дальнейшее развитие варн в разветвленную систему каст было вызвано межварновыми браками, дети от которых стали занимать различное социальное положение. Сейчас высокие касты «дваждырожденных» составляют примерно одну треть индуистского населения страны, и именно против них, особенно против брахманов, время от времени оказывается направленным острие антикастовой борьбы, которая периодически вспыхивает в Индии, разумеется, безуспешно.
Интересно отметить, что Махатма Ганди некоторое время характеризовал касты как положительный социальный институт и сравнивал их с семьей, где не возникает вопроса о неравенстве, неполноценности или имущественных различиях ее членов. Он считал, что современная кастовая система – искажение древнего и справедливого деления общества на варны. А поскольку природные способности людей неодинаковы, то наибольшую пользу человек приносит лишь тогда, когда занимается деятельностью, соответствующей его возможностям. Разумно наследовать профессию отца, а не тратить половину жизни на ее выбор, время же и усилия лучше посвятить познанию бога. Позже он изменил взгляды, осуждал касты и кастовую систему, считая ее «ступенью или степенью неприкасаемости», и защищал права отверженных.
До сих пор многие касты возводят свое происхождение к одной из четырех варн, хотя это недопустимо упрощает кастовую систему, и не только потому, что варн – четыре, а каст – более трех тысяч, и не потому, что древнее варновое общество отделено от современного кастового по крайней мере двумя тысячелетиями. В действительности, причин было много: и усложнение социальной стратификации, и разделение труда, и сложные этноконфессиональные условия, когда в самостоятельную касту могла превратиться любая профессиональная, конфессиональная или племенная группа. Как писал индийский социолог М.Н. Шринивас, «социологу необходимо освободиться от использования варновой модели, если он хочет понять кастовую систему».
Видимо, достоверную и аргументированную историю касты во всей полноте восстановить невозможно: она составляла основу той повседневной жизни, которая почти не попадает в официальные источники, документы и трактаты, как и другие естественные и общеизвестные вещи. Сами индийцы о ней почти ничего не писали, как не пишем и мы о своих повседневных делах и обязанностях, а иностранные заметки слишком единичны, кратки и фрагментарны, чтобы по ним можно было выстроить динамичную картину развития касты. Современная же картина кастового многообразия так сложна, запутанна и противоречива, что поставит в тупик любого, даже самого дотошного, исследователя.
Тем не менее, в ней можно рассмотреть некоторые важные структурные признаки. Каждая каста живет в соответствии со своей дхармой, и первое, что эта дхарма диктует, – это эндогамия, то есть внутрибрачие. Только юноша и девушка, принадлежащие к одной касте, могут составить полноценную семью, вырастить и воспитать детей. Ни одна семья, как правило, не примет в качестве жены для своего сына девушку из другой касты, да она и сама едва ли решится на подобный шаг. В качестве исключения разрешается женитьба на девушке, стоящей на одну ступень ниже в социальной иерархии, но такие браки не часты.
Второй, не менее важный признак касты – профессия, своя у каждой касты. Некоторые исследователи именно в разделении труда усматривают основной смысл и суть кастовой структуры, и возражать против этого невозможно: связь касты с родом деятельности, безусловно, прослеживается. Иначе и быть не могло, ведь работа – важная часть жизни любого человека, и каста не могла остаться к ней равнодушной. Профессия обычно переходит от отца к сыну и часто не меняется на протяжении многих поколений. Так, в каждом индийском селении обязательно есть горшечник, виртуоз своего дела, лепящий из глины кувшины, миски, чаши и другие сосуды любой формы и любого размера. Его сын уже с пяти-шести лет будет помогать ему месить глину, подавать заготовки, осваивать гончарный круг, сушить или обжигать готовые изделия. И так обстоят дела в каждой касте на протяжении веков, так что профессиональное мастерство впитывается с молоком матери и входит в плоть и кровь. Кстати, при обилии кастовых запретов все же разрешается пользоваться плодами труда человека, принадлежащего к более низкой касте: «Рука ремесленника всегда чиста».
Но обязательная связь касты с профессией нам показалась бы весьма причудливой, поскольку профессия понимается особым образом. Так, деревенский цирюльник должен быть еще и массажистом и сватом, устраивающим свадьбы. В свою очередь, горшечники могут входить в разные касты в зависимости от сорта глины, которой они пользуются, формы изготавливаемой посуды, наличия или отсутствия гончарного круга и т. п. Что же касается, например, ткачества, то оно – как бы и не одна профессия: разные виды ткани вырабатывают разные ткачи, члены разных каст. А плотничье и кузнечное ремесла вообще не считаются разными профессиями, хотя плотники и кузнецы относятся к самостоятельным кастам. Если в деревне есть плотник, то он может еще и ковать, равно как и кузнец может работать по дереву, но, к примеру, цирюльник не сможет заниматься кузнечным ремеслом без риска потерять свой социальный статус.
Но и это еще не все сложности, связанные с профессией как с определяющим признаком касты. Десятки каст на верхних ступенях социальной лестницы и в самом ее низу могут различаться отнюдь не по профессиональным, а по религиозным воззрениям, происхождению и другим признакам. Так, кожевники-чамары, уборщики-бханги, барабанщики-параяиы на деле являются безземельными сельскохозяйственными работниками. Но и в тех случаях, когда профессиональный облик касты ясен, границы профессиональных занятий не всегда четко определены: есть сферы предписанных занятий, разрешенных занятий и запрещенных занятий. Так, еще в «Законах Ману» для брахманов были предусмотрены три пары предписанных занятий: учить и учиться, совершать жертвоприношения для себя и для других, получать и приносить дары. «Но если брахман не может существовать своими, только что упомянутыми занятиями, он может жить исполнением дхармы кшатрия», а если и это невозможно, «он может жить образом жизни вайшьи», то есть заниматься скотоводством, земледелием и торговлей. Но будучи земледельцем, он не должен сам пахать землю и работать в чужом хозяйстве, а будучи торговцем, не должен торговать товарами, длинный список которых прилагается. Разумеется, в реальной жизни дела обстояли не так, как в книге, но здесь важен сам законодательный подход к связи касты и рода деятельности.
Однако всегда была едва ли не более прочной, чем эта экономическая связь с кастой, связь ритуальная: «Примечательной чертой индийского менталитета всегда было то, что он пытался найти духовный смысл и религиозные санкции во всем, даже в очень далеких от реальной жизни обстоятельствах», – писал Ауробиндо Гхош. Противопоставление «ритуально чистый – нечистый» – вообще один из основополагающих элементов индийского мировосприятия. Многие исследователи считают, что оно берет начало в обыкновенных гигиенических представлениях о естественной чистоте и нечистоте, например, выделений человека и животных, некоторых видов пищи и других субстанций и предметов, а также некоторых состояний человека, связанных с менструациями, родами, некоторыми видами занятий и т. д. Именно это понятие легло в основу эндогамии, одного из главных признаков касты, а также многочисленных бытовых табу и правил межкастового общения. Оно же определяет неизменность профессии касты и ее уклада жизни, объясняет стремление каст к обособлению. Л. Дюмон считал, что именно «оппозиция „чистый – нечистый"… представляется главным принципом иерархии в такой степени, что она почти совпадает с противопоставлением „господствующий – подчиненный"».
В случае нарушения ритуальной чистоты и других табу из касты могут изгнать, что равносильно смертному приговору. Изгой оказывается в прямом смысле слова выброшенным из жизни: даже члены его семьи не имеют права общаться с ним, никто не даст ему пищи и воды, никто не пустит его переночевать в свой дом; ему останется только скатиться на дно. К счастью, случаи изгнания из каст очень редки. И вообще принцип касты, который кажется разделяющим, «имеет элемент объединительный, ибо он не считается ни с племенем, ни с государством, создавая нечто более прочное, чем условные границы племени или страны», – писал С.Ф. Ольденбург. В самом деле, пожалуй, именно каста больше, чем что-либо другое, спаяла Индию в страну единой культуры.
Как же соблюдать многочисленные кастовые предписания в современном большом городе, в автобусе, в вагоне поезда, на митинге в толпе, в университете, в супермаркете? Житель такого города, выходя на улицу, предпочитает забыть о кастовых запретах, но от них, въевшихся в кровь и плоть, не так-то легко отказаться. Поэтому нередко случаются ситуации, когда любое «нельзя» становится все же допустимым, даже священное правило эндогамии. Так, давно сделано исключение для зерна: считается, что оно никого не может осквернить.
Не оскверняют также сласти – предмет первой необходимости для любого состоятельного индийца. После прихода в Индию англичан «неоскверняющей» стала признаваться даже содовая вода, необходимая для приготовления виски: ее молчаливо признали «неводой». Но как бы ни сужалась сфера действия кастовых запретов и правил, главные кастовые основы остаются незыблемыми.«Лишь три веши дороги в этом мире»
Древнеиндийский афоризм гласит: «Лишь три вещи дороги в этом мире: еда, питье и доброе слово». Надо полагать, у европейцев это изречение может вызвать смешанные чувства, в которых будет преобладать, скорее всего, недоумение, ведь мы привыкли к тому, что не хлебом единым жив человек, во всяком случае, он – не самая дорогая вещь в мире. И вдруг в Индии, в стране мудрецов и святых, такие низменные пристрастия!
На самом же деле особое отношение индийцев к пище связано как раз с самым святым, сокровенным и ценным, прежде всего – с религиозными предписаниями и запретами, основу которых составляет понятие ритуальной чистоты. Члены всех без исключения индийских каст больше всего на свете боятся ритуального осквернения, и с глубокой древности живы магические представления о возможности неблагоприятного воздействия на судьбу человека посредством еды и питья. Один из английских антропологов, сам того не ведая, стал причиной самой страшной беды для индийской женщины: ее изгнали из касты – что равносильно смертному приговору – потому что она продолжала пользоваться половником, которого этот антрополог случайно коснулся, когда она готовила пищу.
Вот почему кухня в индуистском доме – самое священное и самое запретное для посторонних место, а едва ли не самые строгие табу и правила касаются именно еды и питья. Ничья чужая нога не смеет туда ступить, а иногда даже чужая тень не может промелькнуть, чтобы не стать причиной страшного ритуального осквернения. Если вдруг представитель низшей касты или другой религии войдет в кухню, пища будет считаться оскверненной и ее надо будет обязательно выбросить. В тех случаях, когда кухни нет, предпринимаются все мыслимые и немыслимые меры предосторожности, обеспечивающие ритуальную чистоту приготовляемой пищи, например, место у очага огораживается и эту площадку покрывают коровьим навозом: ему приписывается большая очистительная сила. Разумеется, ритуально чистыми должны быть и продукты, и посуда, и вся кухонная утварь. У некоторых групп населения приверженность чистоте доходит до того, что они моют даже дрова, на огне которых собираются готовить еду.
Самым роковым и страшным образом можно испортить себе жизнь водой и пищей, приготовленной на плохой воде, поэтому с водой связаны самые строжайшие запреты. В деревнях для разных каст существуют разные колодцы; в армии – разные кухни; ограничения касаются даже совместного пользования водными курительными приборами. По этой же причине хозяйки стараются очень тщательно следить за ритуальной чистотой горшков, кувшинов, ножей и прочей кухонной утвари.
Невероятно усложненная, изобилующая множеством въедливых мелочей символика кастовых статусов дотошно определяет, кому и с кем можно есть, а кому нельзя; кто может готовить еду, а кто нет; из чьих рук разрешено принимать пищу, а из чьих запрещено; с кем вместе можно наслаждаться хуккой – курительным прибором, а с кем нельзя; какой посудой можно пользоваться, а какой нет. Европейцу вся эта система правил и запретов может показаться изощренным издевательством, но индийцы не видят в этом ничего противоестественного. Список ограничений варьируется в зависимости от касты, местности и т. д. Так, члены одной из гуджаратских брахманских каст, по наблюдению этнографов, для сохранения ритуальной чистоты еды должны перед едой выкупаться и переодеться в платье, выстиранное и высушенное на солнце в таком месте, где его не может коснуться ничто оскверняющее. Во время еды можно пользоваться только металлической и ни в коем случае не глиняной посудой; к этой посуде нельзя даже прикасаться. Брахману запрещено касаться костей, кожи и бумаги, если на ней не написано что-нибудь шрифтом деванагари, который используется для записи священных санскритских текстов и который благодаря этому может сыграть свою освящающую роль, и т. д.
Индийская пословица «Напившись воды из чьих-либо рук, глупо спрашивать его о касте» означает неизбежность мириться с суровой необходимостью очистительных актов, выплаты штрафа или даже исключения из касты. Нормальны для индийской жизни и такие парадоксы: брахман никогда не примет пищу из рук неприкасаемого из боязни ритуального осквернения, но по этой же причине некоторые неприкасаемые в Южной Индии сочтут оскверненной пищу после прикосновения к ней брахмана. Хотя теоретически эти и многие другие запреты отменены, в сельской местности все остается по-старому: неприкасаемым запрещено пользоваться общими колодцами, ходить по правой стороне улицы, посещать храмы и т. д.
Перечислить здесь все или хотя бы основные ограничения, связанные с едой, питьем и другими поведенческими стереотипами у разных индийских каст, – дело безнадежное, тем более что в большинстве случаев соблюдение правил и запретов зависит не столько от социального положения отдельных каст, сколько от их традиций и местных обычаев; для всего этого понадобился бы не один том. Кроме местных ограничений есть ограничения, связанные со временем: некоторые виды пищи нельзя принимать в определенные дни или даже месяцы (запреты, напоминающие наши посты). Ряд запретов касается только определенных лиц, например вдов или незамужних женщин.
Как бы то ни было, совместная трапеза людей разных каст недопустима, и потому индийское выражение для обозначения чего-нибудь невозможного гласит: «Когда тарелки перепутаны». Коллективное застолье в Индии вообще, как правило, отсутствует: еда – дело серьезное и, как всякое удовольствие, индивидуальное. Едят индийцы в большинстве случаев два-три раза в день; крестьяне в разгар полевых работ едят трижды, но почти в каждой семье во время трапезы больше одного блюда не едят. Между пищей городского и сельского населения нет существенных различий; они в большинстве случаев зависят от социального статуса, экономического положения семьи и местного климата. Излишне говорить, что перед едой нужно вымыть руки и почистить зубы. В прежние времена брахманы должны были вообще сидеть за трапезой до пояса обнаженными и есть в полной тишине.
Ограничения и запреты зависят и от вида пищи: для сырой их количество минимально, а для вареной – максимально. Последняя обозначается на хинди термином качча – «несовершенная, уязвимая для разных видов нечистоты». Совершенная же пища, пакка, состоящая, например, из лепешек, жаренных на сливочном масле, или жареных зерен, овощей и т. п. – более дорогая, праздничная, может употребляться и на внутрикастовых торжествах, и во время путешествий.
Почти у всех индийских народов принято сначала накормить в семье мужчин, женщины же едят после них; причем в домах, где много комнат, каждая женщина ест в своей комнате. Обычно готовит еду и подает на стол старшая в семье женщина. Блюда подают не последовательно одно за другим, что для нас было бы привычно, а все сразу: рис, дал, карри и т. д. в зависимости от местности, касты, уровня благосостояния. На традиционной посуде – чаще всего металлической – в середине кладется рис, а вокруг него располагаются ряды пряностей. Здесь же раскладывают лепешки, в отдельных плошках ставят соусы, причем еду соусом не поливают, а в него просто обмакивают кусочки. Металлическая посуда в случае осквернения очищается прокаливанием, глиняную же просто выбрасывают. Пользуются и разовой посудой, например банановыми листьями или скрепленными палочками листьями больших деревьев.