Чтение онлайн

О скрипка-чудо,

печаль пивная,

Тебя погубит

душа больная.

Кладу на скрипку

худые щеки

И принимаю

ее ожоги.

Поют над ухом

четыре жилы

Про то, как саван

для скрипки шили.

1970 г.

После молитвы о хлебе

Слаще селедка и лук.

Кто научил тебя, ребе,

В тесто замешивать звук?

Будто не ест, а целует

Белых картофелин снег:

Что он у Бога ворует,

Этот смешной человек?

То задыхается в споре,

То прикоснется к вину,

Ребе копается в Торе,

Пальцы макает в слюну.

Он и старик, и ребенок -

Рыжебородый аскет.

Ребе, зачем вам приемник

И электрический свет?

Ребе, ташкентский мессия,

Школьный учитель, пророк…

Это не Рим, а Россия.

Это не дьявол, а Бог.

Ташкент, 1971 г.

И воск в ушах расплавился б уже

От стона: "Отпусти народ мой!"

Вы не найдете зла в моей душе.

Но сам я волк, искусанный, голодный.

Прислушайтесь, какой во мне вулкан:

Я небо мог бы высветить безумьем…

Вы встретите рассвет, а я обман,

Обман по воскресеньям и по будням…

Прислушайтесь, как все во мне скулит:

Я на ночь надеваю амулеты

И проклинаю всех, кто сладко спит,

Кто видит сны и верует в приметы.

Когда бы подал ясный знак мне пес,

Что дом мой в тягость, свет ему не светел -

Я б на руках туда его отнес,

Где был бы он счастливейшим на свете.

Но я не пес, не камень и не раб,

Я каждый шаг свободы вымеряю.

И для меня все страны, как этап

К освобожденному Синаю.

Ташкент, сентябрь 1971 г.

Гасят страсть и зажигают свечи.

Бог един – и нет других богов.

И глаза без устали калечат

Копьями остроконечных слов.

Азбука искателей разгадки,

Миру нужен твой лукавый плен.

После пыток, как напиток сладкий,

Ты стекаешь каплями со стен.

И в глаза, как в высохшие лужи,

Брызнет с книг кровинка торжества,

А на утро всех тоска задушит

Черными перчатками вдовства.

1971 г.

Мне ни о чем не говорит

Расположенье звезд вечерних.

Россия под снегами спит,

Как обмороженный кочевник.

Январь – любовник Колымы,

Ему плевать на чужестранцев,

Он весь под юбкой у зимы

И там ведет уроки танцев.

Он выпьет кровь одним глотком

Из человека, как из кошки,

И холодом, как молотком,

Расколет города на крошки.

И все ему-то по плечу.

А я пишу весне доносы,

Что я на родину хочу,

Где в январе целуют розы.

1971 г.

Горим, горим в осенних красках!

Какая зрелость! Раз в году

Случается, такая встряска

И на бумаге, и в саду.

Как после длительной осады

Повержен город и сожжен,

И бродят женщины по саду,

Который так незащищен.

И полу жёлтые старухи

Идут к огню в последний раз;

До них дошли, должно быть, слухи,

Что нынче осень напоказ.

А дети в листьях ищут маму

И размышляют у костра.

И мамы видят эту драму,

Возникшую среди двора.

И лишь одна белье стирает,

Зачем-то простыни синит,

Как будто ничего не знает,

Как будто город не горит.

1971 г.

Зачем присваивать цвета?

Я от весны иного жду:

Пусть будет голубой с утра

И черный, если, на беду.

А синий в полдень для души

На берег выбросит волна,

Тогда хватайся и пиши,

Пока не заболит спина.

И серый осенью виной

Судьбе, растравам и дождю,

Как будто занят мир войной,

И женщины плодят вражду.

Плохие путает дела

Осенним дням наперекор

Душевный желтый. Со ствола

Его срывает ветер-вор.

И снова белый припадет

К домам без стона, в один мах,

Как птица, сбитая на взлет,

Без красных пятен на крылах.

Но, чтобы не было возни,

Ты только красный цвет возьми

В страну, где нет иного цвета,

Лишь маки красные все лето.

Октябрь 1971 г.

М. Рейху

Не прячь холсты в старинные комоды:

Вот скрипачи бегут к твоим рукам,

И ласки ждут убийцы и уроды,

И кровь, и губы, нищета и срам.

Ты красками дела поправишь наши,

И выдумаешь что-нибудь еще

Для Бога, для души и для продажи,

Где будет плохо нам и хорошо.

И в шатких сумерках, когда глухой Бетховен

Тебе сыграет что-то наизусть —

Ты защити его, как раб и воин,

И докажи ему, что ты не трус.

Захлебываясь в мелочной рутине,

Ты видишь Бога даже в сатане: