Чтение онлайн

Анджела завела меня в комнату, ощупью нашла кровать и толкнула меня на нее, а сама пошарила в маленькой нише в стене, где около деревянного распятия хранила коробок с кремнем. Осмелев от того, что не могу видеть ее лица, я спросила:

– А что случилось с доном Хуаном?

Я была совсем маленькой девочкой, когда он погиб, весь Рим гудел от пересудов после того, как один рыбак выловил из Тибра его искалеченный труп, и при этом у всех на устах звучало имя Валентино. Братья враждовали, добиваясь благосклонности своей невестки, принцессы Санчи Арагонской, как утверждала молва, к тому же Хуан, никудышный воин, был назначен гонфалоньером церкви, тогда как младшему брату, Чезаре, в то время кардиналу Валенсии, предстояло взойти вслед за отцом по ступеням собора Святого Петра и занять трон. Никого так и не обвинили в убийстве любимого сына Папы Римского, поэтому слухи множились с невероятной быстротой.

Анджела ударила по кремнию и зажгла свечу на прикроватной тумбочке. Наклонившись ко мне, она взяла мои руки и прижала к коленям.

– Доната, я хочу быть твоей подругой, – сказала она, серьезно глядя на меня. Я заметила на ее лице следы усталости. – Ты хорошенькая, сообразительная, можешь преуспеть при дворе. Но есть вопросы, которые ты не должна задавать. Иногда ты будешь видеть такое, о чем лучше помалкивать. Что касается Хуана, – она распрямилась и заговорила беспечно, словно это убийство не было окутано тайной, – то виноваты Орсини. Они задумали месть с тех пор, как дядя Родриго заточил в тюрьму Вирджинио Орсини за то, что тот переметнулся к французам в 93-м году. Вирджинио так и умер в тюрьме. Орсини были уверены, что дядя Родриго приказал убить его, поэтому отомстили убийством Хуана. Счет теперь равный, все закончилось.

Разумеется, счет не был равным, вендетта никогда не заканчивается. Не знаю, верила ли сама Анджела тому, что говорила, или просто старалась меня успокоить. Как позже оказалось, давнишняя вражда Борджа и Орсини повлияет на мою жизнь, но не сейчас. Не сейчас.

Анджела помогла мне раздеться и уложила в кровать. Тюфяк, набитый шерстью и конским волосом, показался мне мягче пуха, так болел живот и кружилась голова. Подушив розовой водой за ушами из маленького флакончика на тумбочке, Анджела сказала, что возвращается на танцы, и пожелала мне спокойной ночи.

– Свечу унесу, – предупредила она.

В комнатушке, которая теперь была моим домом, внезапно стало темно, и я погрузилась в глубокий, спокойный сон. Когда Анджела вернулась – не знаю.

На следующее утро мне не нужно было прислуживать донне Лукреции, но после дневной трапезы меня позвали в маленький зал, где она обычно проводила частные аудиенции, с окнами, выходящими на собор Святого Петра. Похоже, донна Лукреция почти не спала: лихорадочные пятна на скулах были похожи на плохо наложенные румяна, а глаза поблескивали, как лунный свет на дне озера. Она куталась в меховую накидку, но все равно ее знобило, и я подумала, не подхватила ли она простуду. Рядом с ней сидела донна Адриана. Именно она начала беседу, подрагивая от возмущения скулами.

– Моя невестка, донна Джулия, была разочарована, что ты отсутствовала на ее последнем вечере.

Я наклонила голову, чтобы дамы не заметили, как я раскраснелась.

– Также разочарован был и Его Блаженство, мой отец, – добавила донна Лукреция ледяным тоном, – почтивший нас своим присутствием.

– Что ты можешь сказать в свое оправдание, девушка?

– Мне искренне жаль. Я не привыкла к вину и таким плотным блюдам, да еще вчера было столько переживаний… Этого больше не повторится.

Воцарилось молчание. До нас доносились приглушенные оконным стеклом крики разносчиков, торговавших пирожками и медальонами святых на ступенях базилики. Донна Лукреция бросила взгляд за окно, слегка нахмурив тщательно выщипанные бровки. Я вспомнила, что герцог Бишелье, отец маленького Родриго, именно на этих ступенях получил раны, от которых сразу скончался, и удивилась, почему, если мадонна любила своего второго мужа так, как твердила молва, она выбрала для себя эту комнату.

От размышлений меня отвлек звонкий смех донны Лукреции.

– Однако ты познакомилась с моим дорогим братцем, Сесаром, – сказала она, употребив каталанский вариант имени, хотя разговаривала со мной по-итальянски.

Я подумала, не будет ли лучше для меня выпрыгнуть в окно и покончить с жизнью на ступенях собора. А то вдруг герцог в эту самую минуту прячется за каким-нибудь гобеленом, закрывающим потайную дверь, и вытаскивает из-за пояса кинжал, чтобы меня прирезать.

– Я собиралась держаться с тобой сурово, но оба, и он, и кардинал Ипполито, замолвили за тебя словечко, поэтому буду милосердной. Поначалу я намеревалась пожаловать тебе три новых платья к моей свадьбе, но теперь их должно быть два, чтобы возместить стоимость испорченного ковра. Тем не менее смею предполагать, что ты меня не посрамишь, у тебя ведь осталась гамурра, которую я подарила тебе на крещение, и белая бархатная накидка.

– Но…

Донна Адриана недовольно выгнула брови.

– Я же говорила, тебе следовало подробнее расспросить эту девушку, прежде чем брать к себе, – громким шепотом заявила тетушка донне Лукреции. – Вот теперь она смеет перечить.

– Разве мое решение тебя не устраивает? – обратилась донна Лукреция ко мне.

– Нет, мадонна, я хочу сказать… вы чрезвычайно великодушны. Я думала, вы отошлете меня обратно к отцу.

– И ты бы этого хотела. – Это был не вопрос, а утверждение, высказанное тихим, сострадательным тоном. – О, моя дорогая. – Донна Адриана предостерегающе опустила руку на плечо племянницы, но донна Лукреция, несмотря на это, продолжила: – Нам приходится учиться желать того, чего желают наши отцы.

Следующие несколько недель пролетели в вихре забот: примерки, уход за лицом, выдергивание волос. При этом донна Лукреция, ни на секунду не забывавшая об агентах герцога Эрколе, следивших за каждым ее шагом, не пренебрегала своими обязанностями крестной матери по отношению ко мне. Ее назначили регентом при Ватикане на то время, пока Папа Римский с герцогом Валентино инспектировали укрепления в Непи и Чивита-Кастеллана, но тем не менее она находила время, чтобы сопровождать меня каждое утро на мессу и наставлять, как правильно преклонять колени, осенять себя крестным знамением или вкушать сухую вафлю, которую эти каннибалы называли телом Христа. Донна Лукреция присутствовала на моих уроках вышивания и пения и милостиво разрешила все-таки сшить третье платье после особенно удачно исполненного сонета Петрарки. Строгая, невозмутимая, она, казалось, не испытывала никаких сомнений, что будет счастлива с простодушным мужчиной, чей миниатюрный портрет носила повсюду на золотой цепи, свисавшей с пояса.

Только во время еженедельных посещений бани она позволяла себе расслабиться, выслушивая добродушные подшучивания по поводу сломанного носа и не по моде коротких волос дона Альфонсо. Более серьезные слухи о нем, как, например, что он сошел с ума от французской болезни [13] и был склонен к буйству, во время приступов которого носился по улицам Феррары голый, как младенец, или что он менял одну любовницу за другой, донна Лукреция отвергала.

– Я знаю все, что нужно, о французской болезни, – однажды оборвала она Анджелу, когда мы подговорили девушку завести об этом речь. – И тебе, как никому, следовало бы это понимать.

– Простите, мадонна, – прошептала та, и мне показалось, будто я отдала свою подругу на растерзание своре псов.

В баню мы, по обыкновению, ходили всей толпой через сад, облачившись лишь в неаполитанские накидки, свободные, прозрачные одеяния, вошедшие в моду благодаря принцессе Санче. Каждый раз, надевая ее, я чувствовала себя более обнаженной, чем если бы вообще осталась без одежды. Мне мерещился укоризненный взгляд Мариам, словно она наблюдала за мной из-за фигового дерева, что затеняло калитку в сад и роняло липкие плоды, растекавшиеся розовыми лужами на тропинке. Иногда мне чудилось, будто я ловлю на себе другие взгляды, от которых мне вдруг становилось холодно, все сжималось внутри и к лицу приливала кровь.

Баня была выстроена по моде в виде полуразрушенного храма, с расколотыми мраморными колоннами и статуями пухлых Венер со специально отбитыми носами, но внутри все устроили по-современному. Подземные печи под полом поддерживали нужную температуру воды в глубоком мраморном бассейне, на его ступенях мы сидели развалившись, прикрытые полотенцами. Катеринелла с еще одной черной рабыней поддерживали ароматный пар во втором зале поменьше, выливая ведра воды на горячие угли, обсыпанные сандаловым деревом и лавандой. Огражденные от дворца шпалерой гибискуса, осмелев в клубах пара, мы хихикали, сплетничали и откровенничали друг с другом.

В этой ароматной исповедальне можно было признаться в том, что живот у тебя чересчур округлился или грудь слишком плоская, а другие дамы жаловались, как трудно уговорить любовника пользоваться языком в том месте, куда он предпочел бы вставлять совсем другую часть тела. Я всегда сидела рядом с Анджелой, и та шепотом давала мне объяснения:

– От мужского языка нельзя забеременеть, да и гимен он не проткнет. А кроме того, доставит гораздо больше удовольствия.

Очевидно, это были не те знания о человеческой плоти, которым научила бы меня мама, но она давно умерла, а я выросла среди мужчин, и лишь молчаливая Мариам составляла мне женскую компанию да девочки из монастыря Святой Клары, но они сами мало что знали. Мне теперь стыдно признаваться, что тогда я не испытывала никакого смущения, а лишь жадное любопытство, которое, казалось, прочно поселилось не только в растущих грудях и неприкасаемом местечке между ног, но и в голове. Моя новая дорогая подруга понимала это, знакомя меня сквозь пар со своим собственным роскошным золотистым телом и поглаживая при этом мою руку или бедро.

На стене нашей спальни висело маленькое зеркальце, овал в простой серебряной раме, в нем можно было разглядеть только наши лица. Иногда Анджела просила снять его и держать под нужным углом, чтобы она могла подстричь интимные волосы маленькими ножницами. Она так и стояла, бесстыдная в своей наготе, освещенная пламенем из жаровни, которую мы зажигали с наступлением холодов, и отдавала приказания переместить зеркальце то чуть правее, то вверх, или я устраивала его на комоде, а сама держала свечу, чтобы ей было лучше видно. Первое время я исполняла эти обязанности, не задавая вопросов, – гордость мешала признаться, что вся эта процедура кажется мне странной и неприличной. Если двоюродная сестра донны Лукреции считала, что так и нужно, то, очевидно, это было принято у модных дам, и я не хотела унижать себя, признаваясь в невежестве.

Но однажды вечером, когда Анджела выдирала ненужные волоски щипцами и чересчур переусердствовала, так что из паха пошла кровь и мы опоздали к донне Лукреции, которой должны были помочь одеться для приема в Ватикане, я все-таки спросила:

– Зачем ты это делаешь?

– Для моих грехов, – ответила она, рассмеявшись, потом стала почти серьезной, если не считать заметных ямочек на щеках, отпечатков, оставляемых улыбкой, точно так, как голова оставляет след на подушке. – Ипполито это нравится.

– Ипполито? Кардиналу Ипполито? Ты хочешь сказать, что ты?..

С недавних пор Анджела не всегда ночевала в собственной постели и всякий раз говорила, что ухаживала за донной Лукрецией, которой нездоровилось. Донна Лукреция частенько болела, поэтому я ничего не заподозрила.

– Ты оказала мне услугу, когда тебя стошнило.

– И ты позволила ему?.. Ты ведь не замужем.

– Он действует очень умело. – Она огладила ладонями не по моде полную грудь, бока и живот. – Очень умело, – повторила Анджела. – А когда его набожный отец умрет, чего осталось ждать недолго – он стар, как Мафусаил, – сестра Лукреция подберет мне покладистого мужа, вроде тех мужчин, за которыми была замужем ее матушка. Большинство мужчин мирятся с ролью рогоносца за хорошую плату. Готова поклясться, старик делла Кроче [14] считал за честь, что дядя Родриго одаривал вниманием его жену.

Я поразилась. Похоже, с той минуты, когда Анджела поймала взгляд кардинала над моим распростертым телом, она сразу принялась планировать свое будущее.

– Никому не говори, – попросила Анджела. – Во всяком случае, пока мы не переберемся в Феррару.

– Хорошо. Но Анджела…

– Что? Подумай о монне Ванноцце.

– Я и думаю. Четверо детей от дяди Родриго, а она до сих пор пользуется его защитой, хотя сейчас уже старая и страшная. Она обеспечена на всю жизнь.

– Но Лукреция ненавидит ее, Хуан мертв, а Джоффре…

– Чезаре обожает мать. Это чего-то стоит.

Я не знала, чего именно, но сочла разумным промолчать, хотя беседовала не с кем-нибудь, а с Анджелой. Она, конечно, моя подруга, но все-таки родственница Чезаре.

– Ой, только не нужно изображать чванливую особу, – продолжила Анджела. – Будешь так поджимать губы, появятся морщины. Ты же не хочешь, чтобы твой рот стал, как у моей кузины Джеронимы, похожим на собачий зад.

Я представила эту картину и зашлась хохотом. Анджела тоже заразилась моим весельем и согнулась от смеха пополам, так что маленькая капелька крови скользнула на живот.

– Позволь, я вытру. – Я задыхалась, пытаясь прийти в себя. – Неужели твоему любовнику понравится, что ты идешь на такие муки ради его удовольствия? – Я плюнула на платок, наклонилась к Анджеле, но не успела дотронуться до ее ранки, как она обняла меня и поцеловала прямо в губы, пройдясь по ним кончиком языка.

– Тебе нужен собственный любовник, – промолвила она, отступая на шаг и прикладывая палец к моим сомкнутым губам.

– Мне повезет даже просто заполучить мужа, если мы не поспешим к мадонне, – произнесла я, надеясь, что Анджела не уловит дрожи в моем голосе.

– Тогда пошевеливайся, помоги мне одеться, – сказала она и принялась кружить по маленькой комнатушке, подхватывая на ходу сорочку и чулки в ритме дикого танца. Она топотала маленькими смуглыми ножками по ковру возле кровати и веточкам сушеного розмарина, выпавшим из сложенного белья. Анджела была самым прелестным созданием из всех, что я видела. В то время я была готова умереть за нее.

Я чувствую твое тело, словно мы снова танцуем. У тебя тонкая талия, а у меня не болят кости, не то что сегодня, стоит подуть ветру с гор. Ты только послушай. Я говорю как старик, ударившийся в сентиментальные воспоминания о своей первой возлюбленной, которой ты была, разумеется, и остаешься.

Мы лежали с Анджелой в кровати, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться. В конце октября солнце редко заглядывало к нам в комнату, окно которой смотрело во внутренний двор старой части дворца, а осенние ветры с болот, окружавших город, казалось, проникали повсюду. Анджела лежала на спине, вымазав лицо дурно пахнущей пастой, замешенной на молоке и голубиной крови, со свежим сыром и перемолотыми персиковыми косточками, которая, как она заверяла, отбеливает кожу. Я лежала валетом, положив ноги на ее подушки, чтобы хоть как-то уменьшить отек лодыжек: накануне вечером я чересчур много танцевала в тесных туфлях.

Близился день отъезда, и приготовления к свадьбе донны Лукреции приобретали все более грандиозные масштабы. На городских площадях устраивались зрелища, скачки, живые картины, выступали клоуны и актеры, поэты прославляли добродетели донны Лукреции и дона Альфонсо, а также их дома. Воздух сотрясали безжалостные канонады со стен замка Сант-Анджело.

Святого Отца, очень любившего ходить под парусом, никак нельзя было отговорить от речной прогулки в Остию, несмотря на предостережения его личного астролога и замечание герцога Валентино, что дождь, похоже, зарядил надолго. Из сопровождавших нас музыкантов двое певцов подхватили простуду, пришлось их заменить, а тот, кто играл на мандолине, поскользнулся на мокрой палубе папской баржи, свалился за борт и утонул. Малыша Родриго укачало, и мадонна не отходила от него ни на шаг, опасаясь, что он к тому же простудился.

Каждый вечер, после долгих пышных трапез с театральными и музыкальными интерлюдиями, его неутомимое Блаженство приказывал дамам танцевать, и мы танцевали до кровавых мозолей, пока музыканты не начинали клевать носами над своими инструментами. Тогда он отправлял всех нас на улицу, любоваться с Бельведера или крепостного вала Сант-Анджело фейерверком, и только потом отпускал на покой, ослепших и промерзших до костей. В душе я была благодарна, что взгляд Папы Римского никогда не выражал при виде меня ничего, кроме обычного расположения. Даже не представляю, где находили силы дамы донны Лукреции сопротивляться, а затем милостиво уступать его заигрываниям. Наверное, большую роль тут играло то, как преуспело семейство Фарнезе благодаря Джулии, да и сама донна Лукреция служила им примером – незаконнорожденная дочь испанского выскочки и трактирщицы собиралась теперь замуж за представителя дома д’Эсте.

Сегодня вечером герцог Валентино давал прием в своих личных покоях в честь сестры. По крайней мере, как заметила Анджела, получив приглашение, нас хоть покормят хорошо. В отличие от своего отца герцог славился любовью к изысканным яствам и вину. И мы были польщены приглашением; не всем дамам донны Лукреции оказали подобную честь, так как предстоял прием для избранных, не более пятидесяти гостей.

– Не знаю, как ты можешь думать об угощении с такой вонючей маской на лице.

Лично мне эта смесь крови и сыра была вдвойне неприятна; видимо, обоняние и вкус медленнее привыкали к христианству.

– Не будь такой серьезной, Доната. И не заставляй меня разговаривать, а то маска лопается вокруг рта.

Мы полежали немного в тишине, нарушаемой лишь тихим шипением тающих свечек и, один раз, звоном разбитой посуды и сердитыми голосами из дворцовой кухни, располагавшейся неподалеку. Внезапно Анджела сказала:

– Доната. Такое высокопарное имя, такое… благочестивое. Тебе нужно прозвище.

– Разве Анджела не благочестивое имя?

– Нет. С ангелами все просто – даешь подарки, получаешь, благодаришь… Кроме того, Люцифер был ангелом. У ангелов на все своя точка зрения.

– И как ты собираешься меня называть? Люцифером?

– Не знаю. Но подумаю. А теперь помоги мне смыть все это. К кузену Чезаре опаздывать нельзя. До смерти хочется посмотреть, во что будет одета Фьямметта.

Помогая Анджеле смыть с лица маску, я думала о пресловутой Фьямметте, огненно-рыжей флорентийской куртизанке, последней любовнице герцога. Интересно, что сказал бы наш раввин, если бы увидел меня сейчас, безнадежно нечистую в своих помыслах. А потом я поняла, что мне все равно: пусть я превратилась в изгоя, но зато, умывая Анджелу, обрела давно потерянное в Толедо чувство дома.

Мне бы следовало догадаться, какого мнения обо мне герцог. Его приглашение вовсе не льстило и даже не оскорбляло. Он просто выбрал тех, кого счел подходящими для того развлечения, которое задумал, и, разумеется, учитывая обстоятельства нашего знакомства, я годилась в компанию.

Если герцог приезжал в Италию, то жил не в старом предместье Рима, своем дворце Сан-Клементе, в котором много лет подряд велась реконструкция, а в апартаментах, прямо над отцовскими покоями, в Ватикане. Эти комнаты когда-то принадлежали принцу Джему и, несмотря на шутливый подарок Святого Отца Элизабетте Сенезе, сохранили былую восточную роскошь, которой окружил себя турецкий принц. Мы ужинали за низкими столами, откинувшись на подушки, как древние римляне. Свечи, ароматизированные ванилью и сандаловым маслом, ярко сияли в подсвечниках, и чувственные, пьянящие ароматы не испарялись благодаря массивным шторам из темного бархата.

Мужчины и женщины ужинали вместе, юные аристократы из окружения герцога (кое-кого я узнала), горстка молодых кардиналов, чьи алые одеяния сразу бросались в глаза среди разноцветных шелков и парчи дам, большую часть которых я видела впервые. Донна Лукреция томно возлежала возле отца. Тот, учитывая его возраст и высокий статус, сидел на резном стуле, положив одну ногу на подушку, а вторую, с подагрой, на плечо маленького негритенка, стоявшего перед ним на коленях.

Но самого герцога не было. Он не появлялся весь ужин, но когда слуги убирали блюда с фруктами, а музыканты листали ноты на подставках, огромные двойные створки дверей распахнулись, и он вошел в сопровождении двух слуг в красно-золотых ливреях и высокой рыжеволосой женщины, висевшей у него на локте, которую я приняла за Фьямметту. Рядом с ней герцог, как всегда одетый в черное и с минимальным количеством драгоценностей, оставался незаметной тенью. Она была великолепна, с кремовой кожей и прямой осанкой, заставившей меня вспомнить классические мраморные статуи, украшавшие новые фасады огромных дворцов, вроде нашего. Если бы не глубокое декольте и яркая раскраска на лице, ее легко можно было принять за гранд-даму, а не куртизанку. Она хорошо музицировала и могла продекламировать наизусть почти всего Овидия, хотя утверждали, что она применяла на практике наставления из «Ars Amatoria» [15] со своими любовниками.

Мы поднялись и поклонились. Приветствие вышло корявым из-за того, что некоторые, хватившие лишку, споткнулись о подушки. Фьямметта опустилась на колени перед Его Святейшеством и поцеловала кольцо, затем склонилась над рукой донны Лукреции, а на остальных взглянула с высокомерным презрением. Жена и дочь герцога Валентино оставались при французском дворе заложницами хорошего поведения главы семейства. Римом правила Фьямметта. Герцог усадил ее на подушки рядом с сестрой. Донна Лукреция с готовностью подвинулась, освобождая место, но отношения между ними были натянутыми, холодными, и никакой свет и тепло ароматизированных свечей не могли растопить их.

Герцог же прошел и остановился за отцовским стулом, и вскоре они уже о чем-то беседовали, сдвинув головы, рука герцога при этом лежала на спинке стула, а любимая обезьянка Его Святейшества бегала по ней взад-вперед, насколько позволяла золотая цепь. Девушку, залезшую непонятно каким образом на священные колени, согнали, как надоедливую муху, когда она попыталась прикусить папское ухо. Вдруг раздался громкий хохот, герцог отбросил обезьянку в сторону, выпрямился и начал оглядывать комнату, задумывая атаку на гостей. Сердце забилось, как пойманная в клетку птица, когда его взгляд устремился в мою сторону.

Возможно, он хотел лишь поздороваться со своей кузиной, сидевшей со мной рядом. Но нет. Герцог пересек зал и слегка склонился надо мной. Я с трудом поднялась и сумела изобразить реверанс, хотя и запуталась в подушках и юбках Анджелы. Потом ударилась лодыжкой о низенький край стола и прикусила губу.

– А знаете, синьорина Доната, вы сегодня крепче держитесь на ногах, чем в прошлый раз.

Я раскраснелась так, будто мою голову сунули в кастрюлю с кипятком. Кардинал Ипполито, сидевший по другую руку Анджелы, захихикал. Я растеряла все слова, а сказать нужно было хоть что-то, иначе герцог счел бы меня грубой.

– В тот день мне выпало много волнений, ваша милость. Я сожалею, что… не справилась с ними.

– Святая церковь оказывает на некоторых подобное воздействие, – произнес он с таким нескрываемым презрением, что я, забывшись, посмотрела ему в лицо.

Мне еще ни разу не довелось видеть герцога без маски. Анджела говорила, он прячет лицо потому, что оно испещрено шрамами от французской болезни, а он до абсурдности тщеславен. Я не могла бы сказать, так это или нет, не могла бы сказать, как он выглядел, кроме того, что он показался мне моложе, чем я ожидала. И еще я сразу сообразила, что отныне его лицо будет призмой, через нее я стану смотреть на весь мир, мерилом, которым буду мерить красоту других лиц. И он уловил мои чувства. В этот момент, и никакой другой, его красота была даром, сохраненным лишь для меня одной.

Дон Чезаре взял мою руку и слегка коснулся ладони губами. Он был без перчаток, и я заметила на его правой руке следы порохового ожога, смазанную серую татуировку ниже костяшки среднего пальца. Из всех воспоминаний о нем, что я ношу в своем сердце, это самое нежное. Я поняла, что передо мной мужчина, который бывает уязвим. Его можно любить.

– Станцуешь со мной, Доната?

– Если позволит госпожа, ваша милость.

– Она позволит. А еще разрешит тебе называть меня Чезаре.

Я чувствовала на себе взгляд Анджелы. Мне хотелось на нее посмотреть, но я не могла отвести глаз от Чезаре, который твердо держал мою руку, слегка ее сдавив.

Осмелев, я сказала:

– Если хотите, чтобы я танцевала, сир… Чезаре, вы должны меня отпустить. К сожалению, мне преграждает путь стол.

– А ты залезь на него. Он не такой уж высокий. – Чезаре улыбнулся мальчишеской улыбкой, показав белые зубы. – Или физические упражнения даются тебе хуже, чем духовные?

Не совсем понимая, на что он намекает, я ответила:

– Думаю, наоборот.

Он слегка потянул мою руку, и я шагнула на стол. Взрыв хохота и аплодисменты раздались со стороны папского стула, когда Чезаре взял меня за талию и опустил на пол. Краем юбки я зацепила вазу с марципановыми розами, и та разбилась, упав на пол. Из-под столов повыползали собаки и принялись растаскивать куски, среди них я узнала старого слепого пса, присутствовавшего при моей прошлой унизительной встрече с его хозяином. Теперь тощую шею животного украшал тяжелый ошейник с полудрагоценными камнями. Чезаре на мгновение замер, глядя на собак, затем подозвал кого-то из слуг и отдал ему распоряжения, которые я не расслышала из-за того, что музыканты увидели, как герцог шагнул в круг, и заиграли павану.

Мы возглавили танец, за нами выстроились остальные пары. Павану, как наставлял меня учитель танцев, следует исполнять с величавой грацией. Партнеры расходятся на расстояние двух вытянутых рук и касаются друг друга лишь ладонями. Совершенно ясно, что у нас с Чезаре были разные учителя; павану он танцевал грациозно, этого у него не отнять, но не величаво. Когда я протянула ему ладонь, он переплел наши пальцы, а когда попыталась сделать поворот, схватил меня за талию, прошептав, что восхищен ее размерами, и закружил меня, прижав к себе. Я ощутила его дыхание, пропитанное винными парами и гвоздикой, почувствовала сердцебиение, твердые мускулы, и возбуждение Чезаре передалось мне, заставив устыдиться. Весь танец он не сводил с меня черных глаз, и я не могла не прочесть в его взгляде желание. Меня испугало, что именно этого он и добивался. На самом деле Чезаре мог управлять своими эмоциями с той же легкостью, с какой пренебрегал правилами танца.

– Вы танцуете павану весьма… оригинально, мой господин, – сказала я, пытаясь сохранить внешние приличия.

– Тебе не нравится мой стиль? – Чезаре замер, удивленно вскинув брови. Вероятно, никто этого не заметил, настолько быстро он вновь подхватил ритм.

– Если мы танцуем не по правилам, значит, не слушаем музыку, а музыка – голос, дарованный нам Всемогущим, чтобы поклоняться Ему, разве нет? Фичино [16] говорит…

– Фичино, вот как? А ты образованная девушка. – Он ущипнул меня за талию. – Хорошо. Мою прославленную сестрицу должны окружать умные женщины, иначе это будет принцесса, одетая в рванье.

– Но тогда ее красота засияла бы еще ярче на этом фоне.

– А теперь не хочешь ли процитировать своего учителя по рисованию? Еще немного подобной перепалки, и я окончательно буду сбит с ног, тогда, – он понизил голос до шепота, и я скорее почувствовала его горячие слова, чем услышала, – я упаду беспомощно в твои объятия. Тебе когда-нибудь говорили, что мочки ушей у тебя цвета рахат-лукума? Я, между прочим, очень хорошо готовлю лукум, как-нибудь тебе покажу. – Чезаре прикусил мою розовую мочку ровными зубами.

До меня только сейчас дошло, что женщины, которых я не узнала, дорогие содержанки, куртизанки вроде Фьямметты. Они занимались своим ремеслом осмотрительно, в домах, предоставленных им состоятельными любовниками. Наверное, я не лучше их, но мне было безразлично. Опьяненная танцем, в исступлении от желания, я думала лишь о следующем мгновении, когда он обнимет меня и прижмет к своему телу. А Фьямметта пусть идет к себе и считает свое золото. Чезаре мой. Конечно же, он любит меня сильнее, чем ее. Я девственница, а разве не он однажды собрал всех девственниц в Капуе и заточил в башню для своего удовольствия?

И тут я осталась одна. Музыка закончилась, и хотя мир по-прежнему кружился вокруг меня, я остановилась в самом его центре, покинутая, остывающая от жарких объятий Чезаре. Так же быстро, как он нашел меня, так же быстро и оставил, пересек зал и уселся между своей любовницей и донной Лукрецией. Одну руку он опустил на колено Фьямметты, а голову прислонил к плечу сестры. Тем временем слуги убирали канделябры со столов и расставляли через равные промежутки на полу. Анджела поманила меня обратно, а проститутки выстраивались неровными рядами для следующего танца, не переставая галдеть, как попугаи. Я вернулась к Анджеле, оркестр заиграл сарабанду. Отвернувшись от Ипполито, она схватила меня за руку и с тревогой заглянула в лицо, но я лишь ощущала на себе пальцы Чезаре. Я сидела совсем близко к Анджеле и даже слышала учащенное биение ее сердца, оттого что Ипполито ласкал ее бедро.

Танцующие женщины во время фигур танца не брались за руки, а скорее ласкали друг друга, расшнуровывая корсеты, расстегивая юбки, сбрасывая одежду под музыку. Подобной сарабанды мне видеть до сих пор не приходилось, и я отвела взгляд. Посмотрела, как я себя в том уверяла, на донну Лукрецию в надежде получить совет. Наверняка она не считала подобное действо подходящим для смешанной компании, тем более в присутствии дамы, собиравшейся замуж, хоть и в третий раз. Однако я встретилась взглядом не с донной Лукрецией, а с ее братом. Ну конечно. Чего еще я ожидала?

Я смело улыбнулась. Властным кивком в сторону танцующих куртизанок он дал понять, что мне следует смотреть на них, а не на него. Улыбка так и застыла у меня на губах. Значит, вот что доставляло ему удовольствие – не добиваться моей любви, а унижать меня зрелищем обнаженной плоти. Хотя, может, его интерес не заходил так далеко. Я нехотя перевела взгляд на танцующих, однако успела заметить, как он повернулся к Фьямметте и его рука с пороховым ожогом скользнула в ворот ее платья. Я смотрела сквозь слезы на тела танцующих, розовые и смуглые, с обнаженными сосками, что глядели на меня немигающим взором, как в письме Престера Джона [17] , который описывал существа без голов, с лицами на торсах и глазами вместо сосков.

В зал вошли еще слуги, все в двухцветной ливрее Чезаре, с его именем, вышитым на спине. Они принесли широкие плоские блюда с жареными каштанами и разбросали по полу, как крестьяне, сеющие зерно. Опустившись на четвереньки, куртизанки принялись охотиться за каштанами, ползая среди светильников, освещавших то ягодицы, то бедра, то отвисшие животы. Некоторые просто брали орехи пригоршнями и засовывали в рот, другие подхватывали их похотливыми языками. А третьи, устанавливая орехи на краю столов, умудрялись зажать их женскими органами, после чего садились на корточки перед юношами из окружения Чезаре и приглашали их угощаться. Те не отказывались, действовали руками или ртом, кто как хотел, чем вызывали восторженные аплодисменты Чезаре и его отца.

Музыканты невозмутимо продолжали играть, однако зрителей охватила напряженная неподвижность. Мужчины и женщины наблюдали, тщательно скрывая свое возбуждение, как люди Чезаре, наевшись досыта каштанов, начали совокупляться с куртизанками на полу, при этом Святой Отец подбадривал их и давал советы, вроде того, как это делают по праздникам хозяева кулачных бойцов, стоя на краю площадки. Зрители начали ерзать, пряча руки в складках одежды, разговоры стихли до шелеста, послышались тихие стоны, временами мычание, и острый мускусный запах смешался с запахом застарелого пота, камфары и экзотическими ароматами свечей. Я сидела в ужасе, как зачарованная, и думала, что я, наверное, единственная в этом зале, кто держит руки у себя на коленях.

Я посмотрела на Анджелу: раскрыв рот, с томным взглядом, она поглаживала промежность Ипполито, а он, в свою очередь, запустил пальцы в ложбинку между ее грудей. Я осторожно перевела взгляд в сторону донны Лукреции, опасаясь того, что могу увидеть, и все же надеясь, что она будет слишком занята и не заметит, как я потихоньку отсюда исчезну. Донна Лукреция сидела выпрямившись, подвернув ноги, и со стороны казалось, будто ее зашнуровали слишком туго и она не может дышать. Рядом с ней Чезаре и его любовница слились в долгом поцелуе. Донна Лукреция словно почувствовала мой взгляд и повернула голову. Я прочла в ее глазах такое глубокое несчастье, что оно отпечаталось навсегда в моей памяти, хотя пройдет еще много времени, прежде чем я пойму его причину.

Чезаре высвободился из объятий Фьямметты и подал знак музыкантам, чтобы те прекратили играть. Пары начали распадаться, молодые люди стыдливо поправляли на себе одежду, краснея, словно семейный священник их застиг с горничной. Куртизанки одевались не спеша, зашнуровывали друг друга, поправляли прически, обмениваясь шутками и тихо посмеиваясь. Я представила, что именно так они себя ведут, когда мужчины уходят и они могут расслабиться. В общем-то они не слишком отличались от нас с Анджелой, когда мы, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, лежали либо в ее кровати, либо в моей, и сплетничали о придворных дамах, их нарядах, кавалерах, светских манерах или их отсутствии.

В дверь постучали, в зал бочком вошел мастер Бурчард, папский церемониймейстер, и сказал что-то Чезаре. Скромно одетый, с окладистой седой бородой, он напомнил мне отца. Хотя мы не одевались по иудейским правилам из-за того, что отец имел дела с Ватиканом, его одежда всегда отличалась скромностью – длинные темные одеяния, разве что отороченные беличьим мехом зимой. Меня охватили мрачные мысли, злоба на себя за то, что уступила уговорам отца и вот теперь жажду перехватить взгляд черных глаз Чезаре больше, чем обрести чистую душу или ясное сознание. Меня разозлили также и амбиции отца, бросившего нас с матерью ради того, чтобы сколотить состояние в Риме. Во всем, что теперь происходило, только его вина.

Слуги вносили в зал обитые серебром сундуки и ставили перед Чезаре, донной Лукрецией и Его Святейшеством, затем открывали крышки и опускались рядом на колени. Чезаре сказал, что мужчины, проявившие, по его мнению, а также по мнению досточтимой донны Лукреции и Святого Отца, самую большую удаль с проститутками, получат призы. В случае разногласия, добавил он с полуулыбкой-полуухмылкой, главным арбитром выступит Фьямметта, имеющая огромный опыт. Победителей приветствовали аплодисментами и свистом, когда тем вручали парчовые дублеты [18] , шляпы, испанские кожаные туфли и вышитые рубашки. В последнее время мы целыми днями вышивали рубашки, думая, что они предназначаются для дона Альфонсо д\'Эсте или для господ и пажей, которым предстояло сопровождать донну Лукрецию в Феррару. Наверное, так оно и было, просто в этом дымном свете нельзя было ничего разглядеть.

После вручения наград донна Лукреция поднялась, чтобы уйти, хотя веселье, похоже, должно было продолжиться до рассвета. Мы выстроились позади нее, и каждая приседала в реверансе перед понтификом и Чезаре. Он подаст мне знак, мечтала я, обязательно признает то, что произошло между нами во время танца. Но между другими парами во время танца произошло гораздо больше, после того как мы исполнили с ним павану, и сейчас Чезаре интересовала расстановка столов для игры в карты, а не то, как пожелать спокойной ночи какой-то там придворной даме. Я так расстроилась, что не заметила, куда ускользнула Анджела, пока не оказалась опять одна в своей комнате, борясь со шнуровкой при свете единственной свечи, а потом дрожа под одеялом в рубашке, к которой прилип аромат ванили и сандала и еще какой-то запах – грубый и резкий.

Хуже всего приходилось ночью. При свете дня, по мере приближения даты отъезда и свадебных торжеств, не оставалось времени на размышления. Утром, после мессы, мы усаживались с донной Лукрецией в ее личных покоях и занимались рукоделием, по очереди читая вслух иногда из «Жития святых», иногда из писем святой Екатерины, к которой мадонна испытывала особое расположение, иногда поэзию или романы со множеством страдающих от любви рыцарей и хладнокровных дам. Что со мной не так? – удивлялась я. Почему я чаще сопереживаю рыцарям, чем дамам? Кроме того, почти ежедневно нас приглашали на пышные трапезы, а после них устраивались спектакли и развлечения для гостящих феррарцев. К кардиналу Ипполито теперь присоединился в Риме его брат, дон Ферранте. Святой Отец горел желанием произвести впечатление на своих новых родственников. Даже Чезаре, как твердила молва, принимал послов лежа в кровати, настолько его измотала активность старика.

И хотя каждую ночь мы валились в постель от усталости после танцев, банкетов, живых картин, представлений акробатов и кастратов, я не могла уснуть. Гудящая голова и ноющие ноги не шли ни в какое сравнение с вожделением, что горело у меня внутри, как огонь, который, как я полагала, разводили подрывники Чезаре под стенами крепости. Я часто рыдала. Мне казалось, я схожу с ума. Как можно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было?

Я нередко оставалась одна. Анджела, бывало, коснется руки на прощание и молча исчезнет, чтобы встретиться со своим возлюбленным, как только мы подготовим донну Лукрецию ко сну. Не будь я так поглощена своей тоской, я бы заметила, что их роман развивается чересчур бурно. Анджела совсем потеряла голову, иногда уходила к нему даже в середине дня, если донна Лукреция писала письма или принимала просителей – в таких случаях она больше нуждалась в секретаре, чем в нас. Анджела только и думала об Ипполито, поэтому не сразу обратила внимание на то, что происходит со мной.

– В чем дело? – строго спросила она однажды ночью, когда месячный цикл обрек ее на безгрешность. – Все еще скучаешь по дому?

Я подумала о том, как Чезаре восхищался моими волосами. Какие светлые, бормотал он. Я была девушка, а потому носила волосы распущенными, а потом прихватывала лишь узким серебряным обручем, чтобы они не падали на лицо. Они похожи на… тут он умолк, словно не сумел подобрать подходящего сравнения или засомневался, следует ли воину произносить подобные комплименты даме или лучше оставить их поэтам.

– Нет, – ответила я. – Анджела, а это правда насчет девственниц Капуи?

– Полагаю, доля правды в этом есть. – Она рассмеялась. – Хотя скорее кузену Чезаре пришлось запираться в башне, чтобы защититься от ненасытных девственниц. Так будет правдоподобнее.

– Да, наверное.

Я услышала ее вздох, затем шорох простыней и удары по кремнию. Внезапно вспыхнула свеча, и я посмотрела на Анджелу, только сейчас осознав, что у меня опухшие веки и покрасневший нос.

– Иди сюда, – позвала Анджела, протягивая руку. Я забралась в кровать рядом с ней и села, поджав колени. Анджела обняла меня за плечи. – Не мучай так себя. Он этого не стоит.

Анджела солгала.

В тот день Чезаре давал представление боя быков на площади Святого Петра, за которым мы наблюдали с лоджии над центральным входом дворца Санта-Мария. Ветер с реки принес холодный дождик, он так и впивался нам в лица, но плохая погода не разогнала толпы. Зрители толкались на баррикадах, установленных вокруг площади, и согревались маленькими горячими пирожками с выдавленными в тесте гербами двух семейств – Эсте и Борджа. Торговцы получили специальные лицензии от Его Святейшества взамен части выручки. Римляне не делают особых различий между испанцами и евреями, и, видимо, они правы. И хотя римляне склонны обвинять и тех, и других во всех своих бедах, против двух испанских обычаев им не устоять – корриды и карточной игры.

Площадь покрылась выбоинами и рытвинами после того, как туда свезли быков и лошадей. На ветру развевались знамена и флаги, прибавляя ярости и без того рассвирепевшим быкам, плевавшимся пеной после того, как над ними потрудились пикадоры и бандерильеро. Чезаре расправлялся с каждым быком в одиночку, стоя на земле, действуя лишь легкой шпагой. Он полагался только на свою быстроту и точность удара, благодаря чему мог возобладать над силой и хитростью животного. Танцевал перед быками, изворачивался и увертывался; он флиртовал, заманивая их на острие шпаги, чье тонкое лезвие глубоко вонзал между лопаток, откуда лежит прямая дорога к сердцу.

Так он убил четырех быков, с изяществом, точностью и беспощадностью, а напоследок отрезал ухо у быка и преподнес сестре. Карлик доставил нам на балкон черный бархатный хрящ на маленьком золотом подносе. Чезаре стоял внизу и кланялся мадонне, его волосы, заплетенные в толстую косу и связанные черной лентой, свесились с одного плеча. Он был обнажен по пояс, кожа блестела от пота и дождя, забрызганная грязью и кровью, как у одного из рисованных дикарей.

Все женщины потянулись к нему, словно цветы к солнцу, включая Анджелу и кузину Джерониму, чей кожаный корсет слегка поскрипывал, как новое седло. Даже черноликая Катеринелла с татуировкой на щеках просияла, не осталась равнодушной и пухлая благоразумная няня, отвечавшая за двух малышей, Родриго и Джованни, который от испуга крепче прижался к ее груди, когда она переступала с ноги на ногу.

Не думаю, чтобы кто-нибудь, кроме меня, продолжал на него смотреть после того, как донна Лукреция приняла дар, а Чезаре отвернулся. Вряд ли кто-то еще заметил то, как он расправил плечи, сведя лопатки. Казалось, у него за спиной крылья и он хочет взлететь, чтобы очутиться где-то в другом месте.

– Нет, стоит. Я люблю его. Не сомневайся.

Анджела рассмеялась:

– Да ничего ты его не любишь! Ты лишь протанцевала с ним разок, только и всего.

– А как долго ты была знакома с Ипполито, прежде чем?..

– Какая там любовь, глупая гусыня? Это способ унять зуд.

– Так вот, у меня больше, чем зуд. У меня ужасная боль.

– Ну-ка скажи, где болит? – Она дотронулась до моей груди. – Здесь?

Я вцепилась в горловину ночной рубашки; мое тело предназначалось Чезаре и только ему одному. Но Анджела толкнула меня на подушки, и ее ладонь заскользила по моему телу, задержавшись внизу живота, где тепло внешнее слилось с теплом внутренним.

– Здесь? – прошептала она, опуская руку ниже и умело действуя пальцами.

Я попыталась сжать ноги, но они сами раздвинулись. Анджела подняла мою рубашку и принялась оглаживать живот, бедра, потаенные складки, тихо воскликнув при виде темных волос.

– А вот здесь ты еврейка, – сказала она.

Затем ее пальцы нашли точку, которая, казалось, и являлась средоточием моей боли. Когда она ее погладила, я испытала такую сладостную муку, что невольно выгнула спину и чуть не закричала, но Анджела заглушила меня, сунув язык мне в рот. И все же «боль» – неверное слово. Мне было бы больнее, если бы она перестала делать то, что делала. И тут настал момент, когда мне показалось, будто я лежу не только без одежды, но и без кожи и каждый мой нерв поет, согретый дыханием Анджелы, в облаке ее любимых духов из туберозы. Мне хотелось молить о пощаде, однако изо рта вырвался лишь звериный стон. Но Анджела, видимо, поняла, потому что опустила подол моей рубашки и прилегла рядом, глядя на меня своими большими темными глазами Борджи, и ее рыжеватые волосы переплелись на подушке с моими.

– А теперь что ты чувствуешь? – тихо спросила она.

– Свободу.

– Вот видишь!

Но стоило мне произнести это слово, как я ощутила стыд, вину, тоску по Чезаре, похожую на голод. Мне хотелось, чтобы все повторилось, а может, просто я была не прочь отведать марципана. Я так устала, что больше не различала своих ощущений.

– Поспи, маленькая гусыня, – пробормотала Анджела, целуя меня в лоб, – мир огромен, и в нем много дурного.

Погружаясь в сон, я вспомнила, что сегодня десятый день тевета [19] , когда евреи постятся в память об осаде Иерусалима царем Навуходоносором. Священный день покаяния, отмечающий начало наших скитаний, которые не закончатся до тех пор, пока Бог не сочтет, что мы достаточно настрадались, чтобы умиротворить Его разочарование. Хорошо, что перед сном я плотно поела, подумала я, зарываясь в простыни. Они пахли, как ни странно, солью, железом и луком, напомнив мне о каштановом пире.

Я мог бы овладеть ею по-всякому, настолько пассивна она была, но я не стал этого делать. В этом не было бы никакой радости.

Однажды утром, вскоре после Рождества, когда я помогала донне Лукреции одеться для поездки в Тиволи, в дверь постучал рассыльный, принесший записку для меня. Санта-Мария-ин-Портико – огромный дворец, его извилистые коридоры ведут к сотням комнат. Сомневаюсь, что даже донна Адриана, прожившая здесь почти всю жизнь, знала их все. Зато курьеры знали, в основном это были старики или воины, искалеченные в битвах, слишком уродливые, чтобы прислуживать нам в салонах или обеденных залах. Из своего главного помещения, что располагалось позади кухни, где все стены были забраны разделенными на секции полками, удобными для сортировки почты, они разносили послания во все покои дворца и за его пределы. Приглашение на свидание или вызов к дворецкому, чтобы объяснить, как разбилась чашка или откуда на фреске «Купидон и Психея» в зале Влюбленных появился скол, мелкие подарки в знак благодарности, долговые обязательства за проигрыш в карты, забытая перчатка или вызов на дуэль – все это курсировало по дворцу в кожаных сумках курьеров, попадало в город, а оттуда вниз по реке до Остии или через большие ворота в Неаполь или Романью.

То, что пришла записка, никого не удивило. Переполох среди придворных дам мадонны вызвал небывалый факт, что записка была адресована мне. Мы как раз закончили застегивать на мадонне сапожки для верховой езды и укладывать ее волосы в синюю бархатную сетку.

– Ну-ну, – сказала мадонна, выхватывая записку у посыльного, прежде чем он передал ее мне, – все-таки у нашей маленькой Донаты появился кавалер. А ты темная лошадка, Доната, и к тому же коварная, раз хранишь секреты от своей крестной матери.

– Уверяю вас, мадонна, для меня это такая же загадка, как и для вашей милости.

– Возможно, это один из феррарцев, что восхищался тобой на расстоянии, а теперь думает, будто сегодня утром ему выпадет счастливый шанс, – произнесла Элизабетта Сенесе, некогда принявшая по ошибке Святого Отца за подушку.

– Нет, – возразила донна Лукреция тоном, способным разбить хрусталь, – оказывается, здесь нет никакой загадки. Это рука герцога.

Дамы притихли. Я потянулась к записке. Мне казалось, я единственная, кто тут дышал и двигался, а все остальные во дворце попали под чары и уснули глубоким сном, только я спаслась каким-то чудесным образом. Даже донна Лукреция не шевелилась, однако продолжала держать двумя пальцами написанную на кремовом пергаменте записку, но так, чтобы я не достала.

– Можно мне прочесть ее, мадонна? – О, какими смелыми нас делает страсть.

Донна Лукреция моргнула, совсем как мой отец, если его неожиданно разбудить во время послеобеденного сна.

– Разумеется, – промолвила она. – Она твоя.

Пергамент был хрустящим и гладким. Я развернула его, проведя большим пальцем по гербу Чезаре, выдавленному вверху листа. Коварный бык рода Борджа, ключи Святого Петра, лилии Франции. Палец остановился на лилиях, эмблеме его француженки-жены. Любил ли он ее? Скучал ли по ней? Сделал ли все, что в его силах, чтобы вырвать ее из лап короля Людовика?

– Ну? Что он пишет?

– Он… спрашивает, можно ли его наезднику надеть мои цвета на завтрашних скачках, мадонна. И стану ли я наблюдать за скачками вместе с ним. – Мои щеки так горели, что могли бы без огня согреть комнату.

– Мы все будем зрителями. Финишный столб здесь, на площади.

– Да, мадонна.

– В таком случае все решено. Можешь ответить соответствующим образом.

– Да, мадонна.

Мне показалось, что ничего не решено. Я бросила взгляд на Анджелу, которая чистила щеткой короткую накидку мадонны. Подруга пожала плечами. Я взяла в руки поднос с перчатками и протянула мадонне, чтобы та выбрала пару.

– Ты мне не ответила.

Он поджидал на конюшенном дворе, когда мы вернулись с дневной прогулки. Чезаре закутался в плащ, подбитый соболями, и прятал в нем лицо, надвинув низко на лоб черный бархатный берет, но я подозревала, что он просто хотел закрыть рану, которую получил во время боя с быком, а не укрыться от непогоды. Для этого времени года было довольно тепло, тем более что солнце достигло зенита. Чезаре придержал лошадь, пока я спешивалась, стараясь не наступить на Тиресия, который, как обычно, терся у ног хозяина.

– Мадонна говорит, мы все равно будем наблюдать за скачками, ведь участники финишируют у обелиска. Я хотела написать вам, но не хватило времени.

Чезаре посмотрел туда, где его сестра болтала с доном Ферранте, и она оборвала свою речь на полуслове и оглянулась.

– А мадонна разрешила моему наезднику надеть твои цвета? – спросил Чезаре, все еще удерживая взгляд донны Лукреции.

– Она ничего не сказала, мой господин.

– В таком случае дай мне что-то прямо сейчас, прежде чем она выскажется. Это подойдет. – Я отправилась на верховую прогулку, прикрепив к берету вуаль, чтобы защитить лицо от солнца и ветра. Чезаре ловко отшпилил тонкий бледный лоскут газа и сунул себе в рукав. – И это тоже. – Он коснулся моих губ своими так мимолетно и легко, что я подумала, не плод ли это моего воображения.

Дон Ферранте сообщил, что в его покоях нас ждет горячее вино и кексы, и мы отправились вслед за донной Лукрецией переодеваться, готовясь к следующему событию.

Позже Анджела рассказывала, что дон Ферранте оказывал мне особые знаки внимания, даже лично наполнял мой кубок, не позволяя рабу исполнять эту обязанность. Я ничего не заметила. Меня поразило, что я вообще что-то пила, ведь я могла смыть вином отпечаток полученного поцелуя. Да и с доном Ферранте следовало бы вести себя повежливее: он был холост и вторым после дона Альфонсо наследовал одно из старейших и самых могущественных герцогств Италии. Но я вышла на важную линию моей жизни и переминалась от нетерпения с ноги на ногу, вроде коня Чезаре, которому завтра предстояло пританцовывать на площади Кампо-де-Фьори.

– Ты идешь шатаясь по краю пропасти, – изрекла Анджела, – а я собираюсь встретиться с Ипполито и рассказать, что его брату приглянулась моя лучшая подруга. К Ипполито прислушивается донна Лукреция.

Донна Лукреция. Я вспомнила ее ледяной ответ на записку Чезаре и холодный сумрачный взгляд, когда она смотрела на нас.

– Нет! – крикнула я Анджеле, которая подкрашивала губы карминовой краской. – Она ухватится за любую возможность, лишь бы разлучить меня с Чезаре. Умоляю, Анджела, ничего не говори. – Наши взгляды встретились в зеркале.

– Я пытаюсь помочь тебе, Доната. Мы подруги, даже больше, чем подруги. Но я не полечу в пропасть вместе с тобой. Там я буду тебе бесполезна.

– Не понимаю, о чем ты.

– Боюсь, что поймешь. Ну, как я выгляжу? – Она выпрямилась и повернулась ко мне.

В большом декольте благодаря ослабленным ленточкам по краю выреза виднелась грудь, волосы распущены, губы алые, как одеяние кардинала.

– Ты доставишь удовольствие своему возлюбленному, – промолвила я.

Анджела улыбнулась и собралась уходить, но замерла у двери.

– Надеюсь, ты тоже доставишь удовольствие своему возлюбленному, – произнесла она. – Поверь, я очень надеюсь, что это случится, и буду молиться, хотя молиться об этом не полагается. Ипполито я ничего не скажу. Пока не скажу.

Утро скачек выдалось ясное. Я распахнула ставни и вдохнула пар из кухни. Сегодня он принес запах куриного бульона и напомнил мне о доме. Анджела застонала и отвернулась даже от этого тусклого света, приглушенного высокими стенами, окружавшими внутренний двор. В очередной раз она тайком вернулась в нашу комнату в предрассветные часы. Но городские воробьи уже щебетали в полный голос, наш квадратик неба был безоблачен, и в такой день не годилось мучиться похмельем или тоской по дому. Совсем иная тоска скрутила мои внутренности узлом, поэтому к завтраку я не притронулась. Мне казалось, будто я витаю где-то под потолком и наблюдаю оттуда за собой, когда, пристроившись на краю постели донны Лукреции и напрягая глаза в тени парчового балдахина, чинила выбранный ею лиф, из которого выпал топазовый глазик птицы. Он пошлет за мной, конечно, он пошлет за мной; он не тот человек, чтобы робко подчиняться капризам сестры.

– Доната, – обратилась ко мне донна Лукреция, когда я заканчивала трудиться над ее прической, закрепляя вокруг лба шелковую ленту с квадратным изумрудом размером с портретную миниатюру, – я бы хотела, чтобы ты не отлучалась никуда какое-то время, а находилась рядом. Сегодня утром мне предстоит выполнить одно поручение свекра. К сожалению, это означает, что мы пропустим лошадиные скачки, но, кажется, герцог планировал и другие развлечения, поэтому и на нашу долю достанется веселья.

– Слушаюсь, мадонна.

Донна Лукреция резко втянула воздух сквозь сжатые зубы.

– Слишком туго, Доната.

– Простите, мадонна. Камень такой тяжелый, что я боялась, как бы он не соскользнул.

– Ослабь немного.

– Да, мадонна.

– Ну вот, так лучше. Остальные могут уйти. Доната, пойдешь со мной в Сала-делле-Донне. Уверена, тебе будет интересно.

Сала-делле-Донне, названный так в честь добродетельных женщин, чьи изображения украшали стены, примыкал к бельэтажу, в котором я впервые встретилась с мадонной. В то время я была совсем другой. Глядя на фреску слева от огромных двухстворчатых дверей с изображением царицы Эсфири, коленопреклоненной перед царем Артаксерксом, я больше не испытывала приятного ощущения, что мы с нею как-то связаны, – как-никак я бывшая Эстер Сарфати. Более того, в это утро я скорее сравнила бы себя с мятежной царицей Вашти, но, помня о долге, тщательно уложила шлейф мадонны, когда она устроилась на золоченом троноподобном стуле, которым пользовалась для аудиенций, и послала Катеринеллу «привести монахиню».

– Можешь сесть, – сказала донна Лукреция, указывая на низкий пуфик у подножия трона.

Пришла монахиня в сопровождении священника, аббатисы и двух других монахинь в черно-белых одеяниях ордена доминиканцев. Я содрогнулась, надеясь, что мадонна этого не заметила. Никак не могла сдержаться. Нет ничего страшнее для испанских евреев, даже тех, кто бежал из страны в детстве, вида «соро́к инквизиции». Но монахиня была маленькой и хрупкой, с двух сторон ее поддерживали сестры-помощницы – видимо, иначе она не устояла бы. Увидев на руках и босых ногах грязные повязки, я испугалась, что у нее проказа. Монахиня приблизилась, а донна Лукреция соскользнула с трона и опустилась на колени и нам с Катеринеллой велела сделать то же. Мне понадобилось все мое самообладание, чтобы не отпрянуть, когда монахиня возложила на мою склоненную голову забинтованные руки для благословения.

– Ты оказываешь нам великую честь, сестра Осанна, – произнесла мадонна, поднимаясь. – Надеюсь, твое путешествие не было чересчур утомительным и ты обрела покой.

– Я бы обрела больший покой, если бы церковь не была построена на фундаменте языческого храма, – ответила сестра Осанна поразительно сильным голосом.

Донна Лукреция почтительно склонила голову.

– Не хочешь ли подкрепиться?

– Выпью немного воды. Я соблюдаю пост до возвращения к сестрам в Мантую.

Донна Лукреция оцепенела.

– Неужели тебе никто не сказал?.. И ты не знаешь, почему ты здесь?

– Я слушаю только Господа, дочь.

– Мы пытались объяснить, но… – В разговор вступила аббатиса. Пожав плечами, она вперила взгляд в священника, но тот лишь покачал головой.

– Понятно. – Донна Лукреция опустилась на стул. Лицо ее приняло жесткое выражение. По обе стороны точеного носа проступили белые пятна, глаза засверкали. – Тебе известно, сестра, кто я?

Вместо ответа сестра Осанна издала вопль, прокатившийся по всему залу, отскакивая от гладких белых лбов добродетельных женщин на стенах. Монахиня упала на колени, сложившись пополам, как от боли, и вцепилась забинтованными руками себе в бок. Обе помощницы опустились рядом и принялись дергать ее за рукава, воркуя, как встревоженные голубицы.

Донна Лукреция даже бровью не повела.

– Я дочь вашего Святого Отца, который по своей милости очистил ваш орден от ереси фра Джироламо во Флоренции. Поэтому ты можешь выслушать меня, не так ли? – Ее тон отличался сладостью, но твердостью, вроде тех леденцов, о которые рискуешь сломать зуб.

Сестра Осанна стонала и раскачивалась из стороны в сторону, но теперь она еще и рвала на себе уши, словно хотела вообще от них избавиться.

– Дьявол меня искушает, – завывала она, – о, как он меня искушает! – Затем, по-прежнему стоя на коленях, но замерев и выпрямив спину, она произнесла звенящим тоном: – Но он не сможет восторжествовать. «Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы» [20] . Я буду слушать голос Господа, дочь.

Донна Лукреция с облегчением вздохнула.

– Я позвала тебя в Рим, сестра, чтобы ты сопровождала меня в Феррару. Мой знаменитый свекор, герцог Эрколе, давно оценил твою святость, поскольку ты носишь знаки страданий нашего Господа и обладаешь благословенным даром провидения. Герцог желает, чтобы ты присоединилась к сестре Лючии Нарнийской в доме, который он для нее построил. – Она сделала паузу, чтобы ее слова дошли до всех присутствующих. Сестра Лючия Нарнийская прославилась своими пророчествами, и герцог Эрколе прибегнул ко всяческим ухищрениям, даже не всегда праведным, чтобы переманить ее в Феррару из монастыря в Витербо. – Мать аббатиса и твой священник, отец Евстасий, согласны, что тебе следует нести свое слово за пределы Мантуи.

По тому, как аббатиса поджала тонкие губы и сверкнули слезящиеся глазки отца Евстасия, я догадалась, что их согласие обошлось недешево. Только сейчас я сообразила, что́ скрывали повязки. У сестры Осанны выступали стигматы, таинственные раны на руках, ногах и боку, которые якобы повторяли увечья, причиненные Христу римлянами. Или, возможно, евреями.

Сестра Осанна кивнула, превратившись в саму покорность после напоминания донны Лукреции о судьбе Джироламо Савонаролы.

– Значит, мы поняли друг друга, – сказала донна Лукреция.

– Пути Господни неисповедимы, госпожа.

– Воистину так, сестра, воистину так. Поднимись теперь и подойди ближе. – Я заметила, как священник с аббатисой недоуменно переглянулись, когда сестра Осанна исполнила повеление. Донна Лукреция продолжила: – Видишь эту девушку рядом со мной? Она родилась иудейкой, но по милости Нашего Спасителя и при заступничестве святых пришла к Христу. Не будет ли это величайшим проявлением Его сострадания к грешнице, если ты позволишь ей лицезреть отметины?

Я испугалась, но, когда взглянула на донну Лукрецию, слова протеста замерли у меня на устах. У нее было точно такое выражение лица, как у нашего старого соседа, сеньора Пердоньела, торговавшего тканями, когда он растирал двумя пальцами шерсть или лен, определяя их качество. Донна Лукреция была искренне набожна, но, как и мой отец, даже если душа витала среди ангелов, твердо стояла ногами на земле, особенно на той узкой полоске в рытвинах, что пролегала между лавками банчеротти, денежных менял и ростовщиков, где начинал мой отец по прибытии в Рим, ожидая аудиенции у кардинала Борджа. Поэтому она привела меня сюда не только для того, чтобы удержать скромницу-новообращенную подальше от своего великолепного брата.

По кивку аббатисы монахини-помощницы выступили вперед и начали снимать повязки с ног и рук сестры Осанны. Монахиня стояла спокойно, как ребенок, опустив голову, поднимая ногу или поворачивая руки в ту или иную сторону, чтобы облегчить задачу помощницам. Взволнованная и отстраненная, она напоминала художника, который снимает покрывало со своей работы перед заказчиком, понимая, что картина его и в то же время не его, исполнена им, но за материалы заплатил заказчик, а вдохновение шло от Святого Имени. Я хотела отвести взгляд, но не смогла. Повязки становились все мокрее, а гнилостное зловоние заставило донну Лукрецию вынуть из рукава платочек и прижать к носу и рту. Я принялась быстро глотать, пытаясь справиться с тошнотой. Монахини занялись боком сестры Осанны – расстегивали крючки, спрятанные в швах одежды.

Внезапно нас отвлек шум за дверью. Взволнованные голоса, шарканье ног, обутых в мягкую обувь, громкий стук в дверную створку, грохот щеколды. Только сестра Осанна, казалось, ничего не замечала, оставаясь неподвижной, как женщины на фресках, пока мы с тревогой смотрели на дверь.

В комнату ворвался Чезаре, за ним по пятам следовал еще один мужчина, который едва достигал ему до плеча, хотя и отличался мощным телосложением. Лицо его напоминало гранат, настолько оно было рябое, острые блестящие глазки сверкали, как марказит на изломе породы. Когда створки распахнулись, отколов дверной ручкой кусок штукатурки от босой ноги царицы Эсфири, я заметила, что один из лакеев, дежуривших снаружи, стоит на коленях, зажимая рукой окровавленный нос.

– Вот ты где, коварная девчонка! – крикнул Чезаре, сверля меня взглядом. Тиресий залаял в поддержку хозяина и тоже уставился на меня, хотя и был абсолютно слепой. Швырнув мою вуаль на пол, Чезаре продолжил: – Надеюсь, твое каменное сердце обрадуется, узнав, что мы все равно выиграли. Всю скачку вела лошадь из Мантуи, но в районе пирамиды на окраине города она сбросила наездника.

– Кто-то ее напугал из толпы, – прорычал рябой.

Я принялась гадать, кто этот человек, что так безнаказанно перебивает герцога Валентино.

– Несомненно, – подтвердил Чезаре.

– Герцог, дон Микеле, что означает ваш приход? Неужели в ваших душах не осталось благочестия? Взгляните на эту женщину. – Донна Лукреция указала на сестру Осанну.

Дон Микеле рухнул как подкошенный на колени и принялся усердно креститься. Чезаре лишь взглянул на свою сестру.

– Ты знала о моем приглашении синьорины Донаты. Что на тебя нашло, почему ты решила пересечь мне дорогу?

Не успела донна Лукреция открыть рот, чтобы ответить, как сестра Осанна отвернулась от нас и посмотрела на Чезаре, стоявшего позади нее. Я заметила, как румянец гнева отхлынул от щек Чезаре и он стал белее апостольника сестры Осанны. Пес съежился, положил морду на лапы и заскулил.

– Царства людские – всего лишь солома, объятая огнем, – изрекла сестра Осанна своим необычным сильным голосом. – Чем ярче загоришься, тем быстрее тебя потушат. Берегись, маленький герцог, берегись руки Великого Мстителя.

Чезаре покачнулся. Я подумала, что он потеряет сознание, и вскочила с пуфика, намереваясь кинуться ему на помощь. Но сестра Осанна, хотя и стояла ко мне спиной, подняла руку, останавливая меня, и повязки упали, открыв колотую рану с запекшейся кровью. Я замерла, как громом пораженная, словно наткнулась на невидимую стену. В зале внезапно стало холоднее, даже настенные изображения, казалось, поеживались. Отец Евстасий принялся растирать предплечья – видимо, тоже почувствовал сквозняк. Какие бы указания он и аббатиса ни дали сестре Осанне, она действовала вразрез заготовке.

Чезаре зашевелил губами, но не издал ни звука. Наконец он хрипло прошептал:

– Двадцать восемь.

– Двадцать, – отозвалась сестра Осанна, и это почему-то вызвало у него смех.

– Ты мне льстишь, сестра, – сказал он.

Сестра Осанна отвернулась от Чезаре с презрением.

– Мои повязки! – скомандовала она помощницам, однако те не спешили повиноваться, переводя взгляд с аббатисы на донну Лукрецию.

Донна Лукреция кивнула, и они принялись заново перевязывать раны сестры Осанны. Вернулась Катеринелла, принесла воды, по ее черному лицу ничего нельзя было понять, хотя, может, сказывался опыт прислуживания донне Лукреции.

– Идем, – произнес Чезаре, протягивая мне руку. – Гонки на кабанах не начнутся, пока я не приду. Ты больше ничего не пропустишь.

Мне показалось, будто рука дона Микеле чуть подвинулась к рукояти одного из кинжалов, висевших у него на поясе.

– Мадонна?..

– Иди, Доната. Так как сестра Осанна должна сопровождать нас в Феррару, у тебя будет еще предостаточно возможности извлечь для себя пользу из ее святости.

Я взглянула на Чезаре, пытаясь понять, какой эффект произведет на него эта новость, но, видимо, он отнесся к сестре Осанне, как к обыкновенной монахине, ничуть не лучше любой другой, что повстречалась бы ему на улице или в Ватикане, в залах аудиенции. Сунув мою руку себе под локоть, он принялся обсуждать ставки с доном Микеле, а я была предоставлена самой себе и наслаждалась теплом его тела, пока он вел меня по многочисленным коридорам и лестницам. Вскоре мы пришли к маленькой незаметной двери. Дон Микеле открыл ее ключом, который передал ему Чезаре, и отошел в сторону, пропуская нас. Чезаре пригнул голову, чтобы не стукнуться о косяк. Прямо из низкого извилистого коридора в самой старой части дворца Санта-Мария мы шагнули в похожую на пещеру, пропитанную фимиамом базилику, прохладную и тихую, если не считать едва слышных шагов священников, готовящих следующую службу. А теперь к ним присоединился звон шпор Чезаре и дона Микеле и мои собственные шаги, когда мы пересекали неф. Пройдя за алтарь, мы оказались у второй небольшой дверцы, ее закрывала ширма с изображением триптиха «Муки святого Петра».

– Сколько часов я провел на коленях в этом месте, – заметил Чезаре, роясь в кисете, висевшем на поясе. – От одного воспоминания они начинают ныть. Тебе известно, что я когда-то был кардиналом?

Еще бы! Весь Рим гудел, обсуждая скандал, и нигде так горячо не спорили, как в классной комнате монастыря Святой Клары, когда после убийства дона Хуана Чезаре отрекся от религиозного призвания, чтобы занять пост брата во главе папских войск.

– Только время зря потратил, – добавил он, покачав головой.

Но прежде, чем я успела спросить, что он имеет в виду, ключ нашелся и вторая дверь открылась. Потянулась еще череда лестниц и коридоров, но уже лучше освещенных, чем в Санта-Марии, с мраморными полами и гобеленами на стенах. Я предположила, что мы в Ватикане, и через несколько секунд мы шагнули из окна второго этажа на короткий мостик, ведущий к трибуне, установленной перед дворцом для Папы Римского и его гостей.

Когда мы появились на трибуне и остановились рядом с троном, толпа взревела так дружно, что этот рев ударил мне в грудь, чуть не выбив из меня дух. Зрители стояли плотной толпой за деревянными ограждениями и ждали начала состязания. Под напором тех, кто оказался напротив трибуны, доски стали выгибаться и трещать. Гвардейцы в ливреях Чезаре взяли наперевес алебарды, готовясь отразить прорыв. Лезвия топориков поблескивали в лучах холодного зимнего солнца. Вся огромная площадь пылала знаменами с гербами Борджа и Эсте, из каждого окна, с каждого карниза свешивались разъяренные быки на шелке и белые орлы, кружившие над добычей. Над нашими головами бился и шуршал на ветру балдахин в алую и золотую полоску. Я огорчилась, что не успела прихватить с собой накидку.

Чезаре остановился, чтобы поприветствовать толпу, крепко держа меня за руку. За мной стоял дон Микеле, и его чесночное дыхание смешивалось с резким запахом свежеструганой древесины и духов, с помощью которых гости маскировали запах пота: эфирное розовое масло, сандаловое дерево, бергамот и лаванда. Я терзалась неловкостью и сознанием собственной беззащитности. Как это так – прийти сюда и даже не поцеловать кольцо Святого Отца? Он наверняка отметит такое пренебрежение, несмотря на всю свою снисходительность к нестрогим порядкам в Санта-Мария-ин-Портико.

Чезаре не улыбался, не махал рукой и не кланялся, просто стоял и ждал, когда наступит тишина, и лицо его ничего не выражало, как его любимые маски. Я невольно попыталась представить, как же себя чувствовали быки несколько дней назад, когда барьер подняли и выгнали их на ринг, превращенный теперь в беговую дорожку, но тогда они оказались перед этим неподвижным лицом среди неестественного шума, поднятого квадрильей [21] .

Вскоре все стихло, лишь изредка раздавались крики торговцев чудесами и жареными цыплятами на маленьких деревянных шпажках. Чезаре повернулся к дону Микеле и спросил:

– Микелотто, за сколько ты домчишься галопом до Кампо?

Я не услышала ответа Микелотто. Ну конечно, мне следовало догадаться. Кому еще доверил бы Чезаре ключи от потайных дверей, как не Микелотто, наваррцу-кондотьеру [22] , своей правой руке? Ведь когда Чезаре задумывал очередной коварный план, выполнять его всегда выпадало Микелотто. Говорили, что одной из его жертв был сам герцог Бишелье. Даже Папа Римский побаивался Микелотто, потому что тот не боялся его сына.

– Гонки на кабанах начнутся через двадцать минут, – объявил Чезаре негромко, но четко, так что его услышали на всей площади. – А пока, чтобы скрасить ваше ожидание, слуги подадут выпечку и вино.

И тут же толпа закружилась, образовав водовороты вокруг ливрейных фигур, одетых в алое с золотом и появившихся как из-под земли. Они несли над головами огромные подносы с кексами и глиняными кувшинами.

Чезаре занял свое место на мягкой скамье рядом с отцовским троном – величественным резным сооружением из испанского дуба, обитым красной кожей. Помост угрожающе скрипел под троном каждый раз, стоило грузному Его Святейшеству пошевелиться. Сидя по правую руку от Чезаре, между ним и Микелотто, все еще не отдышавшегося после скачки до Кампо-ди-Фьори, чтобы дать сигнал к началу состязания, я впервые оказалась в такой близости от Папы Римского Александра. Наклонившись вперед под предлогом поправить юбку, я украдкой бросила на него взгляд.

Лицо, обрамленное сшитой по голове шапочкой из белого бархата и горностаевым воротником плаща, было полно противоречий, которые определяли всю его жизнь, возмущая всех, кто имел с ним дело. Чувственный рот меж двух крупных, гладко выбритых челюстей, глубоко посаженные глаза зажиточного крестьянина, кустистые брови и смуглый цвет лица человека действия вместо бледности того, кто привык лишь молиться и размышлять.

До меня дошли слухи, будто в спальне у него висел портрет, выполненный любимым художником, маленьким мастером из Мантуи. На портрете он был изображен коленопреклоненным перед Девой Марией. Моделью для Девы послужила Джулия Фарнезе. С ним так было всегда: святое и земное вперемешку. Преданный своему призванию, он верил, что его временное пребывание на папском троне должно быть пронизано духовной серьезностью, и, как глава священников, соблюдавших целибат, не видел противоречия в том, что использовал для достижения своих целей меч в сыновней руке и утробу дочери. Я заметила, что понтифик взял Чезаре за руку и тот склонил голову к отцовской, пока он говорил ему что-то быстро и взволнованно на каталанском, не переставая прижимать руку сына к резному подлокотнику трона. С той стороны площади, где донна Лукреция уже присоединилась к остальным своим дамам на лоджии над парадной дверью дворца, эта пара казалась воплощением взаимной любви.

Издалека донесся гул. Толпа стихла и дружно повернулась к южной границе площади, откуда кабаны помчатся к финишному столбу рядом с обелиском Калигулы [23] . Зрители на трибуне подались вперед от возбуждения. До меня вдруг дошло, что я здесь единственная женщина среди мужчин. Остальные дамы, если не считать свиту донны Лукреции, собрались по другую сторону прохода, отгороженного веревочными перилами. Я положила руки на колени и уставилась на них, думая, что все взгляды мужчин устремлены на меня, хотя понимала: они ждут начала гонок и смотрят в одну точку, откуда на открытое пространство площади должны вырваться участники, а сами сжимают в кулаках помятые ярлычки со ставками. Гул нарастал, словно по узким улицам катились раскаты грома.

– Там наверху, – пробормотал Чезаре мне на ухо, иначе я бы его не услышала, – покоится прах Юлия Цезаря. А его душа тоже там, как ты считаешь? Может, он смеется над нашими играми?

Я взглянула на золотистый шар на вершине обелиска, а в это время над древними черепичными крышами предместья поднялись тучи коричневой пыли. Они достигли площади, заставив зрителей кашлять и вытирать глаза. Загремели петли, скреплявшие деревянные ограждения. Гвардейцы перемахнули через ограду с помощью своих алебард, удирая от опасности. На площадь выбежал первый кабан, он визжал и мотал головой, пытаясь сбросить с себя карлика, который цеплялся за него мускулистыми кривыми ножками. Правил он вожжами, пристегнутыми к кольцу в носу животного. Свирепый зверь свернул к ограде прямо под лоджией донны Лукреции. Толпа охнула и отступила, как морская волна при отливе. Всадив клыки в доски, кабан катапультировал наездника через ограду, где его подхватили зрители и швырнули обратно.

Вскоре на площадь выбежали и другие кабаны: одни с жокеями-карликами, все еще припавшими к их спинам, другие – самостоятельно. Какой-то кабан с окровавленными лохмотьями, зацепившимися за клык, весь в пене, свирепо сверкая красными глазками, набросился на несчастного наездника, которого толпа вышвырнула обратно на площадь, и всадил в него клыки. Человечек оказался под копытами стада, и гонка закончилась варварской неразберихой: кабаны остановились, не добежав до финиша, и начали пожирать свою жертву.

– Надо же, – изрек Папа Римский, откидываясь на спинку трона.

На трибуне раздался пронзительный визг. Этот тоненький смех безумца вырывался из мощной груди Микелотто.

– Послушай, – сказал Чезаре, тыча ему под ребра, – видишь тех двух кабанов с ногой? Ставлю пятьсот скудо, что она достанется пятнистому.

– Принято, – отозвался Микелотто. – А победителя подадим на ужин? Кабан с человеческой ногой в животе. Такого еще никто не ел.

– У меня другие планы на вечер. – Чезаре не смотрел в мою сторону, но его рука сжимала мое колено, и было ясно, что он имел в виду.

Мне казалось, будто у меня лопнул череп, вроде яйца, которое сварили слишком быстро, и внутрь хлынули самые противоречивые эмоции. Отвращение от зрелища соперничало с притягательностью, какую несет сцена смерти для живого. Унизительная ситуация, что я сижу здесь среди мужчин без дуэньи и один из них держит свою руку у меня на колене, не скрываясь при этом, скрашивалась беспечным восторгом, что я оказалась в сетях непобедимого Чезаре.

Где-то в глубине, может, даже в том месте, которого касалась Анджела своими любящими умелыми пальчиками, я ощутила желание такой силы, что подвинула ногу к нему и не сопротивлялась, когда рука Чезаре скользнула чуть выше по моему бедру, зацепив кольцом ниточку на моей зеленой гамурре. Я зажмурилась, пытаясь отстраниться от хаоса, царившего у меня в голове, щеки горели, а сердце билось о ребра. Меня накрыла волна жасминового масла, которым Чезаре душил себе бороду, и звериного мускуса, чей запах не перебить никакими духами.

– Тебе следует это посмотреть, – произнес он лениво, но с угрожающей ноткой, прорвавшейся сквозь мои грезы.