Чтение онлайн

–– Это Галчонок, – говорит Володя матери. Та что-то говорила, что-то показывала, куда-то приглашала – оказалось, на веранду, где был накрыт праздничный стол, а вдоль окон курчавилась высокая помидорная рассада и что-то еще зеленело в маленьких горшочках.

Вот они уже сидят, и Лиля, уже несколько оправившаяся от первоначального смущения, начинает слышать, наконец, не гул сливающихся голосов, а голоса, видеть не размазанные цветные пятна, а всю картину. На столе стоят бокалы, тарелки, лежат столовые приборы, их меньше, чем надо бы, и Лиля спрашивает ножик. В глазах Володиной матери пробивается какая-то искра, но она тут же просит сына принести нож, что тот и делает, притащив не столовый нож, а кухонный, маленький, из тех, которыми так удобно чистить картошку.

– У нас по-простому, – сквозь улыбку Ираиды Васильевны пробивается то ли обида, то ли недовольство. Лиля кладет ножик справа, а вилку слева – она умеет пользоваться приборами, – и ошарашено смотрит на клеенчатую скатерть-самобранку. В большой тарелке исходит ароматным паром картошка, запеченная с овощами, вокруг стоят банки с соленьями – мелкие розовые помидорчики в зеленоватом рассоле с укропом и дольками чеснока, малосольные огурцы кажутся прозрачными, почти светятся, подальше запеченные баклажаны, какие-то нарезки немыслимые, буженина, сырокопченая колбаса – страшный дефицит, видно, исполкомовские пайки и вправду существуют, а она не верила. Даже рыба красная – горбуша, кажется – маме однажды соседка предложила купить, им на предприятии по талонам давали. Они купили, оказалось, страшно соленая, мама ее в молоке вымачивала, и все равно… Эх, маму бы сюда, пусть бы покушала. Она сейчас в санатории, хоть это утешает. Каким-то образом ей досталась путевка, выделенная одна на весь коллектив. Зимой она сильно болела, может, поэтому. Точно Лиля не знает, но думает, что сотрудницы устроили так, что мама считала лотерею честной, она ведь на ней не присутствовала. И хотя никто бы не отказался от бесплатного санатория, споров не было, – так сказали маме. Лиля поймала себя на том, что раскладывает яства на тарелке так, чтобы было поровну на каждой половине, и думает при этом: это тебе, мама, это мне. Это тебе, это мне.

– Ну, давайте выпьем за именинницу, – предлагает Петр Андреевич. Отец Володи говорит короткий тост, стоя с бокалом в руке. Они чокаются и выпивают. Лиля не может понять, что это за напиток.

– Это наше вино, домашнее. Может, тебе коньяку? – интересуется глава семьи. Она отказывается. Надо бы наврать, что этот яблочный сидр, как уточняет Володя, очень вкусный, но, пока собиралась с духом, началось вручение подарков Отец вешает на шею матери кулон на золотой цепочке. Володя вручает подарок от «нас с Галчонком» – большую вазу из хрусталя, в которую принялись устраивать самый большой букет, полученный, как оказалось, от сотрудников Ираиды Васильевны.

Ираида Васильевна, растроганная, чмокает Лилю в щеку, и кажется, инцидент с ножиком ей простила, хотя позже нет-нет да и поглядывает, как девчонка ловко с ним управляется. Они едят одними вилками, столовых ножей у них нет. А ведь могли бы иметь, что тут особенного? Не надо брать кусок курицы руками, как сейчас делают мужчины. Володя похож на своего отца, только он красивее: Петр Андреевич, наверное, в молодости был таким же, а сейчас у него нижние веки слегка обвисшие, складки глубокие от носа до подбородка, но в целом вид мужественный. Глаза у него, правда, серые, а Володе достались карие, как у матери.

Та глядела пристально:

– Кушай, Лиля, не стесняйся. У нас все свое, с огорода. А ты где живешь? У вас тоже свой дом?

– Нет, у нас квартира.

– Двухкомнатная? – не отставала Ираида Васильевна.

– Мать, что ты пристала? – вмешался Володя. – Галчон, попробуй колбаски, она, правда, не с огорода, но тоже ничего.

Что-то прогудел его отец, вроде бы добрый. Этот гул и мимолетно-внимательные глаза, такие дружелюбные, сняли наступившую было напряженность. Но Лиля чувствовала, что ее зондируют. Видимо, Володя о ней ничего не рассказывал, вот они и пытаются выяснить, кто такая. Узнав фамилию и адрес, выяснить остальное для них не составит труда. А то, что они узнают, не поднимет ее в их в ее глазах: мама работает в городской библиотеке, дочка заканчивает школу. И все. Беднее церковных мышей, но зато есть интеллектуальный багаж. Правда, от него сейчас толку никакого, умных много, богатых мало. Связей тоже нет, и вообще, что из нее получится через несколько лет? В лучшем случае преподаватель или журналист, хотя в журналистику ей не хочется. В городе выходит районная газета, но читать этот листок невозможно. Сплошные репортажи с колхозных полей и из цехов заводов. Стихи, которые она в прошлом году туда отнесла, отклонили, сказав, что не их формат. Посоветовали написать очерк, но она так расстроилась, что совету не вняла.

– Ты чего такая хмурая? – спросил Володя, когда они вдвоем вышли в сад.

– Ничего.

Лиля не стала говорить, что от деликатесов ее немного мутило. Она села на скамейку у веранды, рядом пристроился безымянный пес, положил голову ей на ступню, стучал хвостом по земле, покрытой юной травой, преданно смотрел, поднимая голову. Вдруг сорвался с места и с визгом рванул к калитке. Там показалось круглое, как луна, лицо Володиного соседа Сашки.

– Привет, советская молодежь, – сказал Сашка.

– Заходи, – пригласил Володя.

– Нет, в другой раз. Володька, ты обещал посмотреть мой телефон, я тебя ждал.

– Галчон, обожди немного, я скоро. У Сашки телефон сломался. Я быстро.

Володя ушел к соседям, собака спряталась от пригревающего солнца в конуру, и Лиля осталась одна со своим комплексом социальной неполноценности и тошнотворной сытостью. Причины для комплекса имелись. Дом этот находился в той части города, которую жители пятиэтажек называли «частный сектор». Он настолько отличался от собственно города, что существовал как бы сам по себе, и от массива города отделялся заводиком, потом пустырем, через который по асфальтированной дороге мчались машины. Частный сектор был разбит на квадраты, к каждому дому можно было подъехать на машине. У Володиных родителей было две машины – одна стала уже коллекционной редкостью – старая Победа, а новая была Жигули ярко-зеленого цвета. Обе машины стояли в гараже, довольно вместительном, с асфальтированным полом. Рядом с гаражом был сарай. В огороде дышали унавоженные вскопанные грядки, гордо высился большой парник, и все это окружал сад – вишневые деревья, старые раскидистые яблони.

Она сидела на скамейке под приоткрытым окном веранды и слушала разговор родителей Володи. Сад затих, будто тоже прислушивался.

– Что скажешь, Петр Андреевич? – раздался голос матери. – Как она тебе?

– Нормальная девушка.

– Она же не от мира сего, ты что, не видишь? Пусть бы встречался с обычной девушкой.

– Встречаться – не жениться, мать. В его годы пора уже, как мой дед говорил, под юбки лазить к девкам. А потом, ты знаешь, чем окончилась история с Ларисой. Пусть забудется немного, отвлечется, врач именно это и советовал. Клин, говорят, клином вышибают.

– Рано еще, ему еще учиться два года, пусть сначала диплом получит. Зачем голову забивать раньше времени? Как бы узнать фамилию? И сколько ей лет, в конце концов? Говорит, в выпускной класс перешла, значит…

– Да спроси у Володьки, и все дела, – предложил отец Володи.

– Спрашивала, ничего не говорит.

– Ну, это не проблема. С твоими-то возможностями…

– Мне сейчас не до этого. Сам знаешь, что творится. Еле держусь, Петь. Как бы место не потерять.

– Прорвемся, мать. Мы уже подстраховались. Сам… – он назвал известную в городе фамилию – дал добро. Дело за малым, и тогда нам ничто не страшно. Денег будет – курам век не склевать, и тогда тебя никто не посмеет тронуть.

– Тише ты, не надо про это говорить. А Володю давай отправим в строительный отряд, там и отвлечется, и денег себе на карманные расходы заработает. Хоть это ты можешь устроить?

Лиля встала и отошла подальше. Все, что нужно, она услышала. В семье руководила мать, она ими управляла, даже интимную жизнь сыну запрещала, он никогда не заходил дальше поцелуев, хотя темперамент в нем ощущался. Он даже грудь ее боялся трогать.

Надо было бросать этого парня, ведь она тут не ко двору, но что делать с его глазами, его сильными руками, и он так здорово целуется. И этот дом, который ее полюбил, не отпускает, тянет ее сюда, как магнитом.

Летом они действительно не виделись, Володя уехал в стройотряд. Маму положили в клинику в области. А устроилась почтальоном, помогла зав библиотекой, она позвонила начальнику почты, и вопрос временного трудоустройства был решен. Десятиклассница таскала тяжелую сумку с газетами и письмами, газеты надо было предварительно разложить по адресам, но у нее почему-то всегда оставался излишек, видимо, кого-то пропускала, но жалоб от подписчиков не было. Оставшиеся номера она пихала в первые попавшиеся почтовые ящики. Помимо городских, за которыми были закреплены определенные участки, много было сельских почтальонов, все эти женщины приезжали на велосипедах, и на них же уезжали. Они были как на подбор – за сорок, крепкие, с сильными ногами и громкими голосами. В первых числах июля бухгалтерия выдала Лиле под расписку огромную сумму – это были пенсии, и она стала заходить в дома, самые разные, насмотрелась на разное житье-бытье и поняла, что и тут, в частном секторе, людям не так просто живется. Да, у них были огороды, и многие торговали на рынке зеленью, ели свою картошку и другие овощи, но это требовало постоянного труда и заботы. Почему она считала, что у ее парня легкая жизнь? Одно вскапывание чего стоит, да и поливать надо. Правда, у них трубы для полива проложены, стоит открыть кран и вода сама польется, но и эту систему надо было проложить. Интересно, кто сейчас, пока Володя в стройотряде, следит за поливом?