Чтение онлайн

— Ну, до свидания тогда.

— Лера!

— Что? — И она опять чуть наклонила голову.

— Лера!

Она улыбнулась как-то по-особенному мягко, так улыбалась только моя мама:

— Приходите, Витя, когда будете меньше заняты. Ладно? Я буду ждать.

— Обязательно!

Но с тех пор я так и не сумел выбраться в город. И вот теперь Шмырин говорит мне: «Твоя Калерия тоже приедет». Как часто я думал о ней и на аэродроме, и в казарме, и даже на посту во время несения караульной службы, мысленно повторяя эти ее слова: «Я буду ждать». Как хотелось увидеться с ней! Какие удивительные картины рисовало мое воображение, когда я оставался один на один со своими мыслями! «Твоя Калерия тоже приедет», «твоя Калерия тоже приедет», — гулко стучит сердце.

— Какая она моя, — небрежно говорю Шмырину.

— Будет тебе, Артамонов, — усмехается он. — Ты меня не проведешь. Я ведь людей насквозь вижу. Чего засветился, словно промытое стеклышко? Ну ничего, ничего. Все побеждает любовь, как говорили древние, покоримся и мы любви. В общем, осталось три дня… Готовься.

«Три дня», «три дня» — будто это вторит сердце.

Дома — я имею в виду гражданскую жизнь — День Советской Армии отмечался в нашей семье скромно и тихо. За ужином, когда вечернее небо разукрашивалось взрывами салюта, папа, а за компанию с ним и тетя Нюша выпивали по стопочке водки. Боевые сто грамм, как говорил отец, — сначала за тех, кто лег костьми на поле брани; а потом за тех, кто охраняет наш мирный труд.

Отец говорил прочувствованным голосом, что в нем в такие минуты просыпается старый полковой конь, что ему хочется бить копытами землю.

Мама доставала из заветного места загодя приготовленный подарок для папы — запонки, галстук, авторучку.

— Это тебе, Митенька, от нас всех за твои боевые дела.

Отец весь как-то преображался, начинал вспоминать товарищей, с которыми воевал и которых уже не было в живых. Вспоминал и тех, кто выжил, сетовал на то, что не взял в свое время их адресов, и вот теперь даже не знает, где его однополчане.

Потом мы пили чай с тортом и смотрели телевизор. Я любил такие вечера. Ведь в обычные дни папа, как правило, работал, писал какой-нибудь рассказ для журнала или статью.

— Существует болезнь — ностальгия, — как-то за чаем сказал отец. — Это тоска по родине. Думается, те, кто отдал много лет службе, испытывают в этот день острые приступы тоски по армии.

В полку к годовщине Советской Армии мы начинаем готовиться чуть ли не за месяц. Берем повышенные обязательства. Каждому хочется добиться хороших показателей в учебно-боевой подготовке, выйти победителем в соревновании. Участники самодеятельности готовят к празднику большой концерт. От желающих участвовать в нем нет отбоя. Даже Скороход, у которого, по его собственному выражению, «хриплый голос», попросился в хоровой кружок. Саникидзе никому не отказывает. Его не пугает, что концерт из-за перегруженности программы может затянуться. Ведь перед зрителями будут выступать их товарищи. А это всегда интересно и нисколько не надоедает.

На сегодняшнюю репетицию пришла и Зина. Она в темном платье, зеленой лентой перевязаны ее огненные волосы. В ушах серьги в виде Эйфелевой башни. На туго обтянутой груди тонкая цепочка с медальончиком, на запястьях браслеты. Приветливо кивает всем и с улыбкой приближается ко мне. Я смотрю на Зину. Кажется, она взволнована, держится до предела напряженно, потому что хочет казаться независимой перед Мотылем. А в глазах у нее — тоска зеленая. Дело в том, что Мотыля не привлекают ее браслеты и серьги. Он даже не подошел к ней. Мне очень жалко Зину. Мы начинаем разучивать одну из песенок. Зина поет:

У Зины низкий грудной голос — контральтовый, так говорят музыканты. Он переливается и вибрирует:

Играя, я посматриваю на Мотыля и злюсь на него. И зачем он только кружит головы девчатам. Во время перерыва спрашиваю у него о Зине.

— Она почти замужем, — коротко отвечает он.

— Как это «почти»?

— Очень просто, жених у нее есть.

— Кто это?

— Наш Туз.

— Вот это да!

Нет, я в самом деле, того и гляди, начну заикаться. Теперь мне становится понятным появление в ее доме всех этих фотографий. Видно, Тузов давно ее любит. И я представляю, как он ходил за ней по пятам, выбирая момент, чтобы запечатлеть девушку на пленку.

Мотыль усмехается:

— Старшина влюблен в нее, как старый карась. Клянусь. Страшно боится, что она уплывет, готов выполнять все ее прихоти.

— Откуда тебе это известно? — спрашиваю я.

— Земля слухом полнится, — ухмыляется Герман. — А я не хочу вставать у него на пути. Тебе понятно?

За два дня до праздника в клубе, при закрытых дверях, проводится генеральная репетиция. Майор Жеребов, устроившись в заднем ряду у самой стены, довольно кивает головой. После каждого выступления делает пометки в блокноте.

Мы стараемся вовсю. Я не жалею пальцев. Рояль звучит отлично. И настроение у ребят тоже отличное. Еще бы: мы получили долгожданное парадное обмундирование — суконные мундиры с твердым стоячим воротничком, из такого же материала брюки под сапоги, фуражки с голубым околышем и черным лакированным козырьком, голубые, как небо, погоны.

Сколько надежд у каждого из нас было связано с этим обмундированием! Вот теперь можно и в художественном ателье сфотографироваться и подарить портрет знакомой девушке. Мы кружились у зеркала, словно барышни, любуясь собою. Вспоминали, как впервые получили и надели на себя солдатское обмундирование. Каким же непривычным оно показалось нам тогда! Гимнастерки сидели мешком, топорщились, круглые воротнички давили шею или были слишком просторны, ремни из эрзац-кожи с увесистой медной бляхой, словно перекосившиеся обручи, подпирали ребра, портянки собирались на подошве жгутами, а новые сапоги с широченными голенищами — ботфортами из кирзы жали ноги и казались по пуду каждый. И все мы были на одно лицо. То ли Скороход перед тобой стоит, то ли Бордюжа — не определишь. И все смущенно одергивали гимнастерки, будто подолы платьев, крутили головам и стараясь высвободиться из воротников-хомутиков, улыбались перед зеркалом деревянными улыбками.

Парадная форма сейчас нам кажется тоже не совсем привычной. Но мы в ней выглядим, как генералы.

Майор Жеребов остается доволен и нами и нашей самодеятельностью.

— Только бы шефы не подвели! — говорит он доктору Саникидзе, имея в виду участников фабричной самодеятельности, которые тоже готовят несколько номеров для нашего концерта.

— С ними все договорено, — успокаивает тот. — И выступление их я уже видел. Все будет на высшем уровне.

Гостей ждут в гарнизоне все утро. Наводят лоск в казарме и в городке. Когда за воротами контрольно-пропускного пункта слышится автомобильный гудок, мы, по установившейся традиции, встаем вдоль дороги. Все, конечно, одеты соответствующим образом. На груди у каждого знаки доблести солдата, подтверждающие, что их владелец и отличник ВВС, и классный специалист, и хороший физкультурник, выполнивший нормы ГТО, и спортсмен-разрядник. Жалко только, что все это скрыто под шинелями. Ну, да ладно. В клубе солдаты снимут шинели и предстанут перед гостями в полном параде, при всех знаках отличия.