Чтение онлайн

После всех вошел седой старик. Очевидно, его сняли с теплой лежанки собственно для этого случая. Волосы у него были белые, как снег, редкие усы и борода тоже. Рука, опиравшаяся на длинную палку, дрожала. Под другую руку его поддерживал молодой ямщик, вероятно, внук.

– Здравствуй, брат!
– сказал он слегка дрожащим по-старчески, но приятным и каким-то почтенным голосом.

– Здравствуй, дед, - ответил Островский, не поворачиваясь.
– Зачем слез с печи?

– Да, дело старое, - вздохнул старик и потом спросил политично: - На прииски собрался?

– Ну, на прииски. Так что?

– Добро... Как пойдешь с девочкой?

– В лодке.

– Где возьмешь?

– У вас...

– Дорогой чем девку кормить станешь?

– Хлебом.

– Где возьмешь?

– Вы дадите... Пуд муки и кирпич чаю!..

Среди ямщиков послышался негодующий говор. К камельку протискался между тем Микеша, и мне с моего места было видно его заинтересованное лицо. Черные глаза переходили с мрачной фигуры Островского на почтенного станочного патриарха.

Тот покачал головой. Островский посмотрел на него, усмехнулся и сказал:

– Ну, говори, старый хрыч!

– Буду говорить, - сказал старик.
– Я, старый человек, могу тебе сказать. А ты, молодой, послушай. У тебя, Матвей, изба была ведь?

– Была.

– Что ты с нею сделал?

– Спалил, чтоб собакам якутам не досталась.

– Твое дело. У тебя добро тоже было... Где оно?

– С дымом улетело.

– Пошто с дымом пустил? Огонь съел, спасибо не сказал. Мы тебе соседи. Пришел бы к нам... Возьмите, дескать, что осталось. Сбруя, телега, два хомута, дуга хорошая, стол, четыре лавки... Вот и добро было бы. Ты бы до нас, мы до тебя...

– Не надо! Все спалил, чтоб и вам не досталось.

– Ну, спалил, твое дело. Зачем теперь к нам пришел?

Островский посмотрел на старика прищурившись.

– Ты не знаешь, зачем я пришел?.. Сосчитаться с вами пришел. Давайте лодку, давайте хлеба... Дешево прошу... Смотрите, не обошлось бы дороже...

– Иди, у огня проси...
– ответил старик, сердито стукнув клюкой.
– Огню все отдал, у него и проси. Нам не давал, как теперь просишь? Негодяй!

Эта ясная логика и твердый тон пришлись, очевидно, по вкусу ямщикам. По всей избе пошел одобрительный говор. Но Островский только сверкнул глазами и с внезапной яростью ударил кочергой по дровам. Пук искр метнулся в трубу камелька... Ямщики дрогнули; ближайшие попятились.

Девочка, разбуженная резким движением, проснулась и села на скамье. Островский не обратил на нее внимания.

– Вот так, - сказал он с дикой энергией, - пошло все мое добро... Видели, как хорошо горело вчера ночью?

Он повернулся и посмотрел на замолкшую толпу ямщиков упорным и злым взглядом.

– Своего не пожалел... Думаете - ваше пожалею?

В толпе опять послышался ропот. Микеша тяжело перевел дух.

– Нас, смотри-ка, много, - сказал сзади чей-то задорный голос.

Островский посмотрел туда и отвернулся опять к огню.

– Убейте, - сказал он спокойно.
– И меня, и девку... Мне все одно. А не убьете, - давайте хлеба, давайте лодку... И с парусом...

– Еще с парусом ему!..
– зароптали ямщики.

Старик стукнул палкой об пол и, когда водворилось молчание, сказал:

– Слушай, Матвей. Я тебе еще скажу слово, ты послушай.

– Говори, мне все одно, что ветер.

– Ты сюда за что прислан?.. За веру?

– Забыл, - угрюмо ответил Островский.

– В господа бога веруешь?
– торжественно сказал станочный патриарх, глядя ему в лицо.

– Не знаю, - ответил Островский и вдруг поднялся со скамьи. Ямщики шарахнулись прочь, тесня друг друга.
– Слушай, - сказал Островский, отчеканивая слова.
– Слушай и ты меня, старая со-ба-ка...

– А-ха!
– охнул внезапно Микеша при этом тяжком оскорблении станочного патриарха. Ямщики смолкли. Несколько мгновений слышно было только легкое потрескивание огня в камельке.

– Помнишь ты, - продолжал Островский, - как я в первый раз приходил к тебе с женой, как я кланялся твоим седым волосам, просил у тебя совета?.. А-а! ты это позабыл, а о боге напоминаешь... Собака ты лукавая, все вы собаки!
– крикнул он почти в исступлении, отмахнувшись от девочки, которая, не понимая, что тут происходит, потянулась к отцу.
– Вы - дерево лесное!.. И сторона ваша проклятая, и земля, и небо, и звезды, и...

Он остановился, и в потемневшей избушке опять водворилось молчание, полное тяжелой подавленности и испуга... Островский опустился на скамью, тяжело переводя дыхание, с искаженным, почти неузнаваемым лицом... Через несколько мгновений оно все передернулось неприятной гримасой, отдаленно напомнившей улыбку, и он насмешливо сказал старику:

– Ну, скажи еще что-нибудь...

– Нечего с тобой и говорить, с отчаянным, - ответил старик грустно и как-то сконфуженно повернулся к выходу. Станочники молча расступались, но вид у патриарха был приниженный и жалкий... Микеша прошел за камельком и, тихо сев рядом со мной, сказал после короткого молчания:

– Слыхал?.. А? Как он его... Евстигнея Прокопьича... Собака ты, говорит... А-ай-а-ай! Теперь, гляди, станочники все дадут. Побоятся... Чистой дьявол...

– Уни-ат, - прибавил он в раздумье, покачивая головой, как будто в этом малопонятном слове заключалась загадка странного могущества Островского...

Ямщики один за другим в глубоком молчании выходили из избы...

Вскоре, столпившись на той же площадке, они зажужжали и заспорили снова... Микеша угадал: ямская община, нравственно побежденная в лице патриарха, уже сдалась, станочники наметили старую лодку с оборванным парусом, оценивали ее и разверстывали по душам этот непредвиденный расход... Станок, очевидно, спешил избавиться от человека, который дошел до того, что уже не дорожит ничем и ничего не боится.

Островский все еще сидел на лавке. Потом он оглянулся по опустевшей избе, и его взгляд встретился с моим. Глаза его, еще недавно горевшие, теперь были совершенно тусклы и неприятно, как-то матово отсвечивали под слабым огнем камелька.

– Ха!
– сказал он, продолжая глядеть на меня этим тяжелым взглядом. За веру!.. Бога вспомнили... Давно это было... Не хотел ребенка хоронить на православном кладбище... Теперь жену зарыл в яму, завалил камнями, без креста, без молитвы... Лес, камни... и люди, как камни...

Он провел рукой по лицу и, как будто отряхнувшись, заговорил спокойнее и с насмешкой:

– Я бьюсь, голодаю, жду... В конце лета приходит мороз, и кончено... И если бы я работал до Судного дня, - было бы все то же. А они знали... И никто не сказал, ни одна собака!..

– Врешь, Островский, - послышался вдруг около меня голос Микеши.
– Я тебе говорил...

Островский пристально всмотрелся и увидел говорившего.

– А, это ты, Микеша... Верно, - ты говорил, да я не послушал, потому что ты полоумный... А умные говорили другое...