Горничная Карнеги
Шрифт:
Глава тринадцатая
День был особенно долгим и хлопотным, и к вечеру я совершенно выбилась из сил. Но прежде чем ложиться спать, решила перечитать письмо от сестры, которое спрятала для сохранности между страницами «Авроры Ли», чудесного издания в зеленом кожаном переплете с тиснением. Мне хотелось проверить, возникнет ли у меня при повторном прочтении то же тревожное чувство, которое я испытала, читая письмо в первый раз. Элиза почти ничего не писала о доме и о себе, зато буквально засыпала меня вопросами о моей жизни в Америке, притом что сестра знала меня, как себя самое, и должна была понимать, с каким нетерпением я жду новостей из Туама. У меня было стойкое ощущение, будто Элиза что-то скрывала.
Я перечитала ее послание и прислушалась к себе. Прежнее беспокойство вспыхнуло с новой силой. Так что я решила написать прямо и добиться ответов.
Дорогая Элиза!
В последнем письме ты крайне скупа на подробности о доме, зато обстоятельно выспрашиваешь меня об Америке. Я понимаю, что эта страна будит в тебе естественное любопытство, но, как мне кажется, ты что-то скрываешь. Может быть, я ошибаюсь, сестра? Не буду сердиться, но только если ты пообещаешь ничего не утаивать и в ответном письме написать обо всем, что происходит дома, особенно о папиной тяжбе с лордом Мартином.
Ты спрашивала, чем американцы отличаются от ирландцев и в чем они схожи с нами. Мы говорим на одном языке и разделяем определенные общие традиции, но на этом все сходство заканчивается. Американцы, чьи предки когда-то приехали на эту землю из других стран (не считая индейцев, живших здесь изначально), жестче и прагматичнее нас. Поначалу их прямолинейные манеры казались мне грубыми и неприятными: в них нет и намека на мягкость, тонкость и юмор, свойственные нам, ирландцам. Но потом я привыкла и прониклась симпатией к их грубоватой честности и отсутствию всякой таинственности по отношению к жизни вообще и своему положению в частности. Также мне импонирует прямота их устремлений. Мы, ирландцы, принимаем свой статус как неизменную данность и не стремимся подняться выше того положения, что назначено нам от рождения. В Америке нет таких ограничений, и честолюбивые амбиции здесь не только приветствуются, но и вознаграждаются. Разумеется, я говорю о мужчинах.
Эти амбиции в изобилии присутствуют в моих хозяевах и хозяйке, о которых ты спрашивала в последнем письме. Их стремление преуспеть в бизнесе настолько сильно, что, если бы не их шотландский акцент, я не отличила бы их от уроженцев Америки. Старший сын моей хозяйки, мистер Эндрю Карнеги, — прирожденный лидер и по-своему обаятельный человек — почти по-отечески заботится о младшем брате. Он исключительно добр и обладает обостренным чувством справедливости, что меня восхищает. Тем не менее я была неприятно удивлена, когда узнала, что он уклонился от воинской службы и не стал сражаться в Гражданской войне, а заплатил деньги какому-то бедному ирландскому иммигранту, чтобы тот пошел воевать вместо него. Элиза, ты можешь представить себе ситуацию, в которой папа или Дэниел заплатили бы кому-то, кто занял бы их место в строю в ходе борьбы за демократические идеалы?! Что говорит о человеке такой поступок?
Я помедлила, задумавшись. Мне хотелось бы больше рассказать Элизе о мистере Карнеги, как это принято между сестрами, поверяющими друг другу свои сердечные тайны. Но я знала, что письмо будут читать родители и Сесилия, и поэтому остановила себя.
Миссис Карнеги — женщина строгая, умная (для своего старшего сына она почти бизнес-партнер) и скупая на ласку. Вся ее нежность и безграничная любовь направлены на старшего мистера Карнеги. Она очень требовательна к прислуге и постоянно меня принижает, но если мы остаемся наедине, то беседует со мною почти на равных и даже интересуется моим мнением по тому или иному вопросу. Меня смущают перепады ее настроения, но я безмерно ее уважаю. Вместе со старшим сыном она намерена изменить весь ландшафт американского бизнеса и готова использовать для этой цели любые средства, в том числе и Гражданскую войну, которую северные американские штаты ведут с южными.
Нет, я не подружилась ни с кем из прислуги. Ко мне здесь относятся странно. Я не первая встреченная ими ирландка, но, возможно, единственная образованная ирландка из всех, кого они знают. Они привыкли, что все ирландцы приезжают из глухих деревень и не пригодны ни для чего, кроме самой тяжелой и неблагодарной домашней работы. И не привыкли к домашней прислуге с таким хорошим образованием, какое дал нам отец. Также они с подозрением относятся к той свободе, которой располагают ирландские женщины, иммигрирующие в одиночку. Им непонятно, как наши мужчины позволяют нам уезжать без присмотра в такую даль. Они просто не знают, что даже вдали от родной земли наши связи с семьею и всем, что нам дорого, остаются незыблемыми. Ведущее нас чувство долга никогда не ослабнет.
Пожалуйста, напиши мне побольше о доме. О маме и папе, о Сесилии, о нашей ферме. Напиши о Дэниеле и ваших свадебных планах. Напиши обо всех деревенских сплетнях, пусть даже самых банальных. Пожалуйста, успокой мою душу и позволь не видеть за твоей сдержанностью в прошлом письме какие-то домашние неурядицы.
Глава четырнадцатая
— Как ты думаешь, Клара, уместно ли будет устроить пикник? Может быть, радоваться еще рано, но, похоже, позиция Союза довольно крепка, а наша очередь проводить званый обед с пикником уже давно прошла. — Миссис Карнеги глядела в окно, за которым стояло свежее весеннее утро, утопавшее в пурпурном и белом цветении.
Бурная майская зелень напомнила мне о родном Голуэе в преддверии лета, и при воспоминании о доме мое настроение вмиг омрачилось. С последнего письма от Элизы меня не покидало тревожное чувство, будто дома случилось что-то нехорошее.
— Да, у нас мало поводов для веселья в эти последние недели, — продолжала хозяйка. — Но назначение генерала Гранта главнокомандующим, кажется, подняло боевой дух нашей армии.
Мы с ней были одни. Именно в такие моменты, когда мы оставались наедине, ее обычная суровость смягчалась, она становилась более откровенной и почти уязвимой. На публике миссис Карнеги всячески мной помыкала, постоянно указывая на какие-то надуманные просчеты с моей стороны. Ей нравилось демонстрировать новообретенную власть и выставлять напоказ свой статус состоятельной светской дамы, и, хотя мне претило подобное отношение, я понимала: даже ее постоянные придирки помогают мне в достижении главной цели — стать для нее незаменимой. Тем более когда мы общались один на один, она полагалась на мой якобы обширный опыт.
— Да, мэм, — ответила я и, отогнав мысли о доме, принялась расчесывать ее волосы. Ровно двести движений щеткой, как положено по утрам. — К тому же многие ваши знакомые сочтут недавнее одобрение Сенатом Тринадцатой поправки достаточным поводом для праздника.
Несколько недель назад я подслушала, как миссис Карнеги и ее сыновья провозгласили за ужином тост за принятую Сенатом конституционную поправку, запрещающую рабство и принудительный труд на территории всей страны [5] . В тот вечер я собиралась устроить по этому случаю маленький праздник для себя одной. Обслужив хозяйку перед отходом ко сну, я спустилась в кухню, чтобы налить себе чашку свежего чаю и перечитать те отрывки из «Авроры Ли», где миссис Браунинг рассуждает о порочной сущности рабства. Я думала, что никого не застану на кухне в столь поздний час, но, к моему изумлению, за рабочим столом сидел мистер Форд — впервые без дела — и тихо плакал.
5
В данном случае автор, возможно, ради построения художественной реальности, вольно обращается с исторической хронологией. Тринадцатая поправка к Конституции США была принята Конгрессом 31 января 1865 года и вступила в силу в декабре 1865 года.
При виде слез этого великана, всегда жизнерадостного и веселого, у меня сжалось сердце.
— У вас все хорошо, мистер Форд?
Он улыбнулся сквозь слезы.
— Даже лучше, чем хорошо, мисс Келли. Я не думал, что доживу до того дня, когда федеральное правительство запретит рабство.
Испытав облегчение оттого, что он плачет от счастья, я присела рядом с ним.
— Прекрасная новость!
— Это не просто прекрасная новость, мисс Келли. Это настоящее чудо. Если Союз победит в войне, я, может быть, снова увижу жену и дочурку. Перевезу их в Питсбург, где они будут свободны, как свободен я сам.
Меня поразили его слова.
— Я не знала, что у вас есть семья, мистер Форд.
— Обычно мне больно о них говорить. — Он вытер слезы краешком поварского передника и глубоко вздохнул. — Но не сегодня.
Чтобы его подбодрить, я притронулась к его руке и сказала:
— Может быть, вы расскажете мне о вашей семье?
Он ответил не сразу, сначала долго смотрел на мою тонкую бледную руку, лежащую поверх его огромной черной руки. Потом медленно проговорил, по-прежнему глядя на наши соединенные руки:
— У моей жены Рут золотые глаза. Не темно-карие, как обычно у нас, чернокожих, а светлые в золотистую крапинку. Они буквально искрятся на солнце. У Мейбл, моей дочки… У нее глаза точно такие же. Теплыми летними вечерами, когда солнце клонится к закату, они обе как будто светятся изнутри. — Он тихонечко рассмеялся.
Я улыбнулась.
— Они, наверное, очень красивые.
— Красивые, да. Но и сильные тоже. Рут-то уж точно. Мейбл тогда было всего пять лет. Именно Рут составила план побега и подтолкнула нас к действию.
— Какого побега? — Я не понимала, о чем он говорит.
Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза.
— С плантации, конечно.
Я почувствовала себя глупо. Как можно было не догадаться, что мистер Форд — беглый раб? А близкие его до сих пор находились в рабстве. Мои тревоги о собственной семье разом померкли. На глаза навернулись слезы.
— Мне очень жаль, мистер Форд. А где сейчас ваша семья?
Он убрал руку из-под моей ладони.
— Я не знаю. В последний раз я их видел в тоннеле, в Северной Каролине. Мы шли к одной церкви, где прятали беглецов перед отправкой на север. Там был тайный подземный ход. Мы услышали наверху собачий лай. Я был поваром у хозяина и понимал: просто так он меня не отпустит и отправит погоню со сворой охотничьих собак. Лай становился все громче и громче. Егеря и собаки нашли вход в тоннель. Я подтолкнул Рут и Мейбл вперед — к проходу до церкви, — а сам остался, чтобы задержать людей и собак. Я не справился бы с ними, но у Рут с Мейбл все равно был бы шанс убежать. Их единственный шанс. Собаки набросились на меня, стали рвать, и я увидел, что жена и малышка никуда не ушли. Они вернулись, чтобы сражаться вместе со мной. — Он ненадолго умолк. — Я не помню, что случилось дальше. Очнувшись, я обнаружил, что лежу под завалом в обрушившемся тоннеле. Рут и Мейбл не было нигде. Уж поверьте мне, я искал долго.
Я не могла найти слов. Но нельзя выслушать такую историю и совсем ничего не сказать, поэтому я, заикаясь, произнесла:
— Мне очень, очень жаль, мистер Форд.
Я просто не знала, как еще поддержать его.
Он резко поднялся — ножки стула скрипнули. Подошел к плите, постоял пару секунд, а затем обернулся ко мне и улыбнулся той же приветливой, теплой улыбкой, которой встречает меня каждый день. Вот тогда-то я и поняла, что неизменно веселый и жизнерадостный человек, которым был для меня мистер Форд, — это лишь видимость. Маска, которую он надевал для других. Все мы — не те, кем старались казаться.