Чтение онлайн

Потом они перенесли из лесной избушки остатки немудреного домашнего скарба. Теперь пойдет на обживу раненым бойцам.

А через несколько дней в эти землянки были перевезены раненые бойцы. Вскоре в «лесном госпитале», как называл землянки Кондрат, появилась заблудившаяся корова, приведенная ребятами.

«Лесной госпиталь» пополнялся все новыми и новыми ранеными из окружающих сел и лесов. И незаметно отошло, смягчилось сердце Кондрата. Перестал он жалеть о том, что не спрятался от жизни в полесской глухомани. И радостно и тепло было на душе при мысли, что он полезен в эти суровые дни лихой для народа годины.

Глава двенадцатая

1

О, как мы, мужчины, часто бываем несправедливы к женщине, когда не замечаем ее подвига, связанного с рождением нового человека, не видим, что происходит с ней, ожидающей первого ребенка, не знаем, на какие благородные дела она способна! Марина Саввишна в эти дни жила вся дочерью, замечала малейшие изменения в ней, в ее характере. Нет, не только начавшаяся война, трудности жизни, разлука с Евгением послужили причиной всех изменений в ее поведении, но главное, что заставляло ее меняться на глазах у матери, - это все более ощутимое с каждым днем чувство ответственности за жизнь того, кто нет-нет и напомнит толчком под самое сердце. Исчезли ее беззаботность в жизни, девичий беспричинный смех, появилось желание больше заниматься домашним хозяйством. Да и сама она внешне стала иная. Рита заметно похудела, стала собранней, подтянутей, и в глазах ее появилась постоянная задумчивость.

Раньше Марине Саввишне требовалось истратить немало сил, чтобы привлечь дочь в помощь по хозяйству. Теперь Рита не только охотно делала все для себя, но и взяла большую часть забот о доме. Исключение составляли тяжелые физические работы. Рита готовила обед, ходила за продуктами, терпеливо выстаивая в длинных очередях.

И в разговоре с матерью как-то невольно она чаще и чаще говорила о нем, ожидаемом ребенке. Она не скрывала, что хотела бы иметь мальчика. О Евгении в последние дни она вспоминала редко и чаще говорила почему-то об отце.

Марина Саввишна знала, насколько важно уберечь дочь от всяких травм в такое тяжелое для нее время. Она старалась делать все так, чтобы Рита ничего не принимала близко к сердцу. В разговоре о Евгении она обнадеживала ее, что все будет хорошо, кончится война и они будут счастливой семейной парой. Об отце также говорила, что он человек десятижильный, и часто рассказывала дочери о том лихом комэске, с которым она прошла всю гражданскую войну. Но при всем этом Марина Саввишна не могла отгородить Риту от жизни. И иногда, придя домой, она, увидев заплаканные глаза Риты, со страхом думала, что же могло ее расстроить?

–  Знаешь, мамочка, сегодня убили на войне мужа Сони (соседки напротив). Ведь она с ним распрощалась всего две недели тому назад. И вот… В положении… Бедная Сонечка!… Мне так ее жалко.
– И тут же добавляла: - От Евгения что-то писем давно нет. Пошел второй месяц, как он молчит…

–  Ну, Риточка, не всех же убивают на войне. А что нет писем - сама знаешь, как сейчас трудно на фронте. Мы вот здесь ни бомбежек не знаем, ни тревог.- Подошло время кушать - садимся. И худо-бедно - горячего похлебаем, А они там, бесприютные, и в холоде и в голоде. Чует мое сердце, - обманывая себя, говорила Марина Саввишна, - вот-вот они дадут о себе знать.

Говорила она это, а сама вспоминала о вновь прибывшей сегодня новой партии раненых. Трое из них скончались в дороге. Все требовали срочных и сложных операций. При каждом прибытии новой партии раненых она бежала смотреть с надеждой - может быть, кто из их родных, а может, знакомых по дивизии. Й каждый раз ее постигало горькое разочарование. Никого из их дивизии не привозили. «Конечно, фронты большие, - успокаивала она себя.
– Почему должны привезти из их дивизии, и именно в их город, и обязательно в их госпиталь? Ведь в одной Уфе десятки госпиталей». В минуты горького разочарования и беспокойства ей приходила мысль (не говоря об этом Рите) обойти все госпитали города. Может быть, где-нибудь окажется кто-либо из их дивизии. Но, занятая множеством служебных дел и непрерывных домашних хлопот, она не могла себе позволить этого. Да и кто ее пустит осмотреть палаты всех госпиталей? И в работе встречалось много трудностей, от которых надо было постоянно искать выхода. Не хватало медикаментов, нательного и постельного белья, одеял. Были затруднения и в питании, хотя раненым старались доставать все лучшее. Как донор, она, как и многие, сдавала крови больше установленной нормы, но и этого не хватало раненым. Сегодня ее вызвал снова ведущий хирург госпиталя Пузаков.

–  Марина Саввишна, мы готовим к очень сложной операции молодого бойца. Мальчишка-доброволец семнадцати лет был тяжело ранен в живот, потерял много крови. Нам нужна ваша группа крови. Знаю, - оговаривался Пузаков, - у вас нельзя брать сейчас, вы и так сдали больше нормы…

–  Раз надо - берите. Я готова.

Она вспомнила почему-то о письме Евгения, полученном Ритой вчера. Письмо как письмо, но после него Рита еще больше осунулась. Утром Марина Саввишна увидала заплаканные глаза дочери. И хотя мать никогда не читала писем Риты, тут не одно любопытство взяло верх. Она прочла письмо Жигуленко. Писал он, видно, второпях, и навряд ли можно было обвинить ее автора в сухой информации, если бы не одна деталь. Евгений как будто вскользь упоминал, что «его ждут перемены». Почему это слово Рита восприняла тревожно? Марина Саввишна даже подумала: а не поговорить ли ей с дочерью, не выяснить, чем она так обеспокоена? Но потом раздумала. Разговор мог иметь обратное последствие и еще больше расстроить Риту.

Утром она сдала кровь и сразу почувствовала легкое головокружение. Она отнесла это за счет того, что торопилась на работу и ничего не ела. Марина Саввишна достала завалявшийся у нее в столе сухарь и стала его грызть. Сухарь был жесток, обдирал десны, припахивал цвелью, но она ела его с удовольствием. Потом она принесла горячей воды, бросила в стакан несколько сухих плодов шиповника. Как все это было вкусно! Но к полудню ей сделалось еще хуже. Она чувствовала, как силы покидают ее и порой становится темно в глазах. «Только бы дотянуть до вечера. Сейчас уходить нельзя… Это переполошит Ригу. Да и кто меня подменит, когда у каждого столько дел?»

Вечером ее доставили на машине. Не желая обеспокоить дочь, она сказала, чтобы ее высадили на углу их переулка. Она вышла из машины, и вновь потемнело в глазах, качнуло, и рука схватилась за забор. Шофер подошел к ней.

–  Давайте сведу… И чего бы до дома не подъехать?

Марина Саввишна закрыла глаза и помахала рукой - не надо.

–  Спасибо, мне лучше… Я дойду, не беспокойтесь.

Шофер пожал недоуменно плечами и уехал. А она стала тихонько, держась за заборы, пробираться домой. Какой-то проходивший мужчина хихикнул.

–  Вот это хватила, баба, водочки! Ты на четвереньках, милая, давай… Скорее дома будешь.

Быстро сгущались сумерки. Она постояла, передохнула и рывком открыла дверь. Пересиливая себя, улыбнулась.

–  Ну, как дела, Риточка? Как твой?… - Она кивнула на округлый живот дочери.

–  Хорошо, мама.

Рита кинулась к матери, помогла снять ей пальто, развязала платок и прижалась к ее груди.

–  На дворе холодно?

Мать устало кивнула головой.

–  Замерзла, мамочка? Садись, - подставила она стул,- Я сейчас тебе разогрею обед, - и Рита исчезла на кухне.

Марина Саввишна, держась за стену, дошла до кровати и легла. Голова по-прежнему кружилась, и боль сдавливала виски.

«Неужели догадается, что со мной неладно?» Мать отвернулась к стене лицом, стиснула зубы, чтобы не застонать от боли.

–  Ну, опять эта противная керосинка хандрит. Поставила борш разогреть, - сказала Рита и, увидав мать, лежащую в постели, добавила: - Вот и правильно, мамочка. Тебе так всегда надо делать. Придешь и ложись - отдохни, а потом и дела можно делать.