Чтение онлайн

Корнилов послал Временному правительству несколько телеграмм, сразу же облетевших всю страну. В одной из них, 11 июля, говорилось: «Армия обезумевших темных людей бежит… Я заявляю, что отечество гибнет, а потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения и спасения армии и для ее реорганизации на началах строгой дисциплины, дабы не жертвовать жизнью немногих героев, имевших право видеть лучшие дни». Другая гласила: «Я заявляю, что если правительство не утвердит предлагаемых мною мер и лишит меня единственного средства спасти армию и использовать ее по действительному ее назначению защиты Родины и свободы, то я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя полномочия главнокомандующего».

Не признавая борьбы классов и партий, Корнилов усматривал источник зла в слабости правительства и распущенности солдатских масс. Таких же воззрений придерживались Деникин и другие, ставшие его ближайшими сподвижниками. Вдохновляемый широкой поддержкой, Корнилов высоко взметнул знамя борьбы. Князь Г. Е. Львов не выдержал такого напора и подал в отставку с поста премьера Временного правительства. Заменивший его Керенский приказал Корнилову «остановить отступление… всеми мерами». Секретную телеграмму от 11 июля о необходимости приостановки наступления в полосе Юго-Западного фронта в целях переформирования армии на следующий день опубликовала газета «Русское слово». Буржуазия и офицерство развернули антиправительственную кампанию. Реагируя на требования генерала и его сторонников, 12 июля правительство восстановило смертную казнь, вместо военно-полевых судов, однако, образовав военно-революционные суды. В тот же день Корнилов приказал войскам Юго-Западного фронта приступить к организованному отступлению на рубеж русской государственной границы, оставляя Галицию и Буковину.

Имя генерала Корнилова стало популярнейшим в стране. Его телеграммы правительству и решительные действия на фронте произвели огромное впечатление. У одних они вызвали страх, у других — злобу, у третьих — надежду. На фронте его поддержали комиссары и комитеты, особенно после того, как он развернул бескомпромиссную борьбу с беспардонной агитацией армейских большевиков. В военных кругах почувствовали, что центр тяжести морального воздействия на армию и страну переносится в Бердичев, где располагался штаб Юго-Западного фронта. Установился неписаный порядок, при котором из Бердичева в штабы других фронтов поступали копии «требований» или уведомлений о принятии там Корниловым какого-то сильного и яркого решения, а спустя некоторое время оно облекалось в силу закона или приказа, приходившего из Петрограда или Могилева.

Споры о личности Корнилова, начавшись в то время, продолжаются и сейчас. Симпатизировавшая ему либеральная печать, подчеркивая его «гениальные способности», героизм, самоотверженность, заговорила о нем как о спасителе Родины и революции. Левые средства массовой информации обрушились на него с жесткой критикой. Большевистские газеты выступали с однозначной его оценкой как душителя революции с бонапартистскими, диктаторскими наклонностями. В этом же ключе рассматривалась личность Корнилова и в советской историографии. Для вящей убедительности негативные, уничижительные оценки его деятельности и личных качеств были даны в мемуарах бывших соратников и сослуживцев генерала, но впоследствии служивших большевикам. Тот же Брусилов уверял, что «это начальник лихого партизанского отряда — и больше ничего», его потолок — корпус. Генерал Е. И. Мартынов, под началом которого одно время служил Корнилов, писал о нем следующее: «…отличаясь упорным трудолюбием и большой самоуверенностью, он по своим умственным способностям был заурядным средним человеком, лишенным широкого кругозора. Он никогда не был в состоянии объять всю сложную обстановку современной войны и даже не всегда мог охватить в целом одну стратегическую операцию. К тому же ему не доставало организаторского таланта, а по запальчивости и неуравновешенности своего характера он был вообще мало способен к планомерным действиям».

От компрометации Корнилова не удержался и Керенский, ранее всячески способствовавший его продвижению вверх. Впоследствии, в сентябре 1917 г., на вопрос Комиссии по расследованию корниловского мятежа, как генерал оказался во главе фронта, Керенский ответил: «Нужно сказать…и Алексеев, и все отнеслись к назначению Корнилова очень отрицательно и мне пришлось…оказать всевозможное давление».

Однако Корнилов, безусловно, был неординарной личностью. Не гений, по обладатель целого ряда выдающихся качеств, объективно возвышавших его над другими военачальниками и притягивавших к нему тех из них, кому импонировали его спелые и решительные действия по спасению армии и России от развала и крушения, кто сам испытывал внутреннюю готовность к тому в соответствии со своими взглядами и убеждениями.

Среди последних центральное место занимал Деникин. Он высоко ценил Корнилова, его большие способности воспитывать войска, крайнее упорство в проведении операций, беззаветность в служении Родине. Находясь с ним на одном служебном уровне, он тем не менее отдавал ему пальму первенства, признавал его лидерство, трезво сознавая его сильные и слабые стороны. А. И. Деникин видел, что Корнилов оценивает обстановку глубже и смотрит дальше всех. Впоследствии он подчеркивал: «…мероприятия, введенные генералом Корниловым самочинно (на Юго-Западном фронте. — А. К.), его мужественное, прямое слово, твердый язык, которым он, в нарушение дисциплины, стал говорить с правительством, а больше всего решительные действия — все это чрезвычайно подняло его авторитет в глазах широких кругов либеральной демократии и офицерства; даже революционная демократия армии, оглушенная и подавленная трагическим оборотом событий, в первое время после разгрома увидела в Корнилове последнее средство, единственный выход из создавшегося отчаянного положения».

Обстановка на фронте к середине июля сложилась критическая. Оценивая ее, Деникин, проводя совещание с командующими армиями, тогда откровенно заявил: «У нас нет армии. И необходимо немедленно, во что бы то ни стало создать ее». Но, подчеркнул он, одни репрессии, провозглашенные Временным правительством, «не в силах вывести армию из того тупика, в который она попала». Что же делать? В поисках определения мер, считал Антон Иванович, необходим объективный анализ причин создавшегося положения. И в этой связи он предостерегал: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала армии послужили большевики, я протестую. Это не верно. Армию развалили другие, а большевики — лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках армейского организма». Кто же тогда главные виновники? И Деникин говорит прямо: «Развалило армию военное законодательство последних 4-х месяцев. Развалили лица, по обидной иронии судьбы, быть может честные и идейные, но совершенно не понимающие жизни, быта армии, не знающие исторических законов ее существования».

Теперь, считал А. И. Деникин, необходима открытая и непримиримая борьба за возрождение армии, а значит, за спасение революции и России.

Конфронтация

Новый глава правительства и военный министр А. Ф. Керенский приказал Брусилову провести 16 июля в Ставке совещание, пригласив на него по своему усмотрению авторитетных военачальников для выяснения состояния фронта, последствий июльского разгрома русских войск и разработки направлений военной политики на будущее. Ставка не рекомендовала Корнилову оставлять свой фронт, где в тот момент решалась судьба 11-й, 7-й и 8-й армий. Деникин, получив вызов, по пути из Минска в Могилев решился, исходя из катастрофического положения страны и армии, «не считаясь ни с какими условностями подчиненного положения, развернуть на совещании истинную картину состояния армий во всей ее неприглядной наготе».

Приняв доклад Деникина о прибытии в Ставку на совещание, Брусилов бросил ему фразу: «Антон Иванович, я сознаю ясно, что дальше идти некуда. Надо поставить вопрос ребром. Все эти комиссары, комитеты и демократизация губят армию и Росси. Я решил категорически потребовать от них прекращения реорганизации армии. Надеюсь, вы меня поддержите?» Такое заявление удивило и обрадовало Деникина, примирило его с Верховным, и он мысленно исключил из своей речи критику в адрес Ставки.

Совещание открылось с опозданием. Потом выяснилось, Брусилов и его начальник штаба генерал-лейтенант А. С. Лу-комский (1868–1939), задержанные срочными оперативными делами, своевременно не встретили на вокзале министра — председателя Керенского, а тот, сидя в поезде, ожидал их, пока не приказал через своего адъютанта немедленно прибыть к нему для доклада. Это очень вывело Керенского из себя. Кроме него, на совещание прибыли Брусилов и Лукомский, Алексеев и Рузский, главнокомандующий Северным фронтом генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, Западным — Деникин и Марков, а также адмирал А. С. Максимов, генералы К. И. Величко, И. П. Романовский, комиссар Юго-Западного фронта, бывший видный эсеровский террорист Б. В. Савинков и два-три молодых человека из свиты Керенского. С краткой приветственной речью к участникам совещания обратился Брусилов, ограничившись в ней общими и неопределенными заявлениями.

Первым получил слово А. И. Деникин. Свое намерение генерал осуществил полностью. Его речь была обстоятельной, откровенной, нелицеприятной и содержательной, по общему признанию, оказала на присутствующих ошеломляющее воздействие. Внимание собравшихся было приковано к выступающему с первых же слов его речи: «С глубоким волнением и в сознании огромной нравственной ответственности я приступаю к своему докладу; и прошу меня извинить: я говорил прямо и открыто при самодержавии царском, таким же будет мое слово теперь — при самодержавии революционном».

Далее, оперируя фактами, почерпнутыми на Западном фронте, Антон Иванович указывал, что в период затишья обстановка в его частях казалась вполне благополучной. Но как только они получили приказ о выходе на исходные позиции для наступления, «заговорил шкурный инстинкт, и картина развала раскрылась». Около десяти дивизий вообще отказались сниматься с насиженных мест. Потребовался почти месяц для уговоров бунтующих войск. Но боевой приказ выполнила только часть дивизий. 2-й Кавказский корпус и 169-я дивизия полностью разложились. В полках бесперебойно работало по 8–10 самогонных спиртных заводов. Царили пьянство, картежничество, буйство, грабежи, иногда происходили убийства. Расформирование их лишило фронт 30 тыс. штыков еще до начала операции. Введенные им на смену две дивизии почти целиком тоже отказались наступать.